Новоорлеанский блюз
Шрифт:
После минутной паузы парень с большими зубами сказал:
— Ну что ж, продолжай и дальше есть сыр.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Лик и встал из-за стола, поскольку воспринял эту реплику зубастого как сигнал к окончанию беседы.
— Спасибо за выпивку.
— Пустяки, — ответил зубастый, широко улыбаясь и демонстрируя во всех деталях свои громадные кривые зубы.
Лик улыбнулся в ответ и поспешил к дожидавшейся его Сильвии, облегченно вздыхая, поскольку все закончилось совсем не так плохо, как он поначалу ожидал.
Стоило Лику отойти, как жирный парень за столом схватил зубастого за руку и показал ему
— Генри! Тебе не кажется, что эта певица похожа на квартеронку Джонни Фредерика? — проорал он, и глаза кривозубого Генри сразу же сузились и стали как щелки.
Но Лик спешил к барной стойке и не слышал, о чем говорили белые парни.
V: В последний раз
Монмартр, штат Луизиана, США, 1924 год
Справедливости ради надо сказать, что до сентября 1924 года все складывалось нормально, но вдруг судьба грубо и бестактно вмешалась в равномерное течение жизни, и в одночасье все переменилось. А началось это со смерти Баббла.
Муж Кориссы болел почти четыре года и все это время не работал. Медленно угасая, он дошел до такого состояния, когда ни матушка Купер, ни белый доктор уже ничем не могли помочь. Сначала его скрутила болезнь легких, да так, что его дыхание стало походить на пыхтение паровоза, идущего через туннель. Скоро он только с большим трудом мог подняться по ступенькам лестницы в квартиру на Канал-стрит (где уж тут таскать тяжелые тюки с товаром!). А потом его хватил апоплексический удар, после которого Корисса нашла его лежащим на полу с глазами как два зеркала и пеной на губах. Удар сделал его совершенно беспомощным, и Кориссе приходилось мыть его в ванне и кормить жидкой кашей с ложки, как ребенка. А она все не понимала, что происходит.
— Это немного затянулось, но я надеюсь, что к Пасхе он вернется на работу, — уверяла она Лика.
Потом срок возвращения Баббла на работу передвинулся на «после уборки хлопка», потом «к Рождеству», но Лик понимал, что Баббл уже никогда не будет работать, а скоро вернется в лоно Господне. Хотя Лик, зарабатывавший денег больше всех в клубе «У беззубого Сони», делал все, чтобы сестра не испытывала нужды, но в ее ситуации деньги приносили такое же облегчение, какое стаканчик дешевой выпивки приносит умирающему от жажды.
Корисса не могла осознать того, что Баббл угасает. Она все еще оставалась малявкой, в изобилии получавшей тумаки от гостей своей матери, за юбку которой постоянно цеплялась. Она все еще оставалась той девочкой, которая после смерти Кайен пролежала две недели в постели без крошки еды. Она все еще оставалась девочкой, не желавшей знать жестокой правды монмартрской жизни (а ведь кому-кому, а черной женщине необходима закалка, чтобы бороться с этой жизнью и противостоять ей). А Баббл хоть и был туго думным портовым грузчиком и, по словам приятелей, соображал так медленно, словно жил внутри громадного бычьего пузыря, но он был мужем Кориссы и относился к ней как к леди, и она любила его такой сильной любовью, какая выпадает на долю очень немногим мужчинам.
Когда Баббл
— Он уже в лучшем мире. Я в этом уверен.
Но в голосе Лика не чувствовалось уверенности, да и сам он, честно говоря, не особенно верил тому, что сказал. Когда он посмотрел на лицо сестры, тусклое и помятое, как неглаженая рубашка, он не увидел на нем свидетельства присутствия Бога. А что до рая?.. Вы действительно верите в то, что неграм разрешен вход в это вместилище избранных? Лик считал, что лишь негры, играющие в оркестрах, могут попасть туда, да и то только через служебный вход!
Кориссе было всего двадцать девять лет, но она выглядела так, будто жизнь окончательно измотала ее, вытянув из нее все соки.
На следующий вечер, придя в ночной клуб, Лик рассказал Сильвии о смерти Баббла. Сильвия ни разу не видела покойного (кстати сказать, она около десяти лет ни разу не видела и Кориссу), но, услышав эту печальную новость, медленно покачала головой из стороны в сторону и с тяжелым вздохом произнесла:
— Как мне жаль его, Фортис. Мне правда жаль.
— Корисса не помнит себя от горя, — задумчиво сказал Лик. — Может, ты навестишь ее? Ведь, кроме нас, у нее никого нет.
— Мне правда жаль, — повторила она; на этот раз ее голос прозвучал несколько бесстрастно, словно мысли ее были где-то далеко.
— Послушай, — сказал Лик и наклонил голову, чтобы посмотреть Сильвии в глаза, — можешь не петь сегодня, если захочешь.
Сильвия, недобро сощурившись, посмотрела на него, а затем резко спросила:
— А почему это я могу не петь?
— Сегодня не совсем подходящее время для пения.
— Значит, ты решил, что я не должна петь? Что за чушь, Фортис? Ну уж нет, я буду петь. И буду петь так, что ты подумаешь, будто я самая счастливая африканка за пределами Африки. И знаешь почему? Да потому что я такая же черная, как ты. Мы поем, когда мы счастливы, и мы поем, когда мы в горе. Потому что именно так поступают бедные, затраханные негры!
Наступило молчание. Лик, не зная что сказать, поменял тему:
— Не хочешь навестить Кориссу?
— А чего ради? — спросила Сильвия и быстро отвернулась, будто что-то очень важное привлекло ее внимание.
— Мы же ее семья.
— И что с того?
— Кроме нас, у нее никого нет.
— Меняу нее точно нет, — сказала Сильвия, и Лик заметил, как задрожали ее губы. Но в нем самом уже закипал гнев (а может, это было просто смущение), и он не придал этому большого значения.
— Она не из моей семьи, Фортис, — продолжила Сильвия очень тихо, как будто ей было стыдно. — Между нами нет кровного родства. Нас обеих воспитывала бедная женщина, умершая намного раньше отпущенного ей срока, как и множество других проституток. Что, по-твоему, я должна делать? Думаешь, я смогу хоть как-то утешить Кориссу? Хрен тебе! В этом долбаном городе нет и не может быть никакого утешения для черных, мать твою! У нас… — Она замолчала, чтобы перевести дыхание. — У меняи своих проблем выше крыши, Фортис. Я сама — проблема.