Новоорлеанский блюз
Шрифт:
Каждое утро примерно в половине шестого Лик и Сильвия уже лежали в постели и занимались любовью до тех пор, пока жаркое полуденное солнце не превращало их комнату в печку и не заставляло мечтать о свежем воздухе. Но о том, чтобы поспать, они и не думали. Сильвия прижималась к Лику, ее гибкое тело делалось податливым и безвольным, голова ее лежала у него на плече, и они предавались сладостным мечтаниям.
— Мы поедем в Чикаго, — говорил Лик. — Я наверняка заработаю денег, играя с Кингом Оливером или с каким-нибудь другим классным джазменом; мы купим клочок земли и заживем счастливой семьей.
— И сколько у нас будет детей?
— Как минимум четверо, — серьезно отвечал
— И все они будут разноцветными.
Лик смеялся.
— И все они будут неграми.
— Ну а что будет со мной, Фортис? Что будет, если окружающие будут считать меня белой леди?
— Белой леди? Да когда люди увидят тебя с таким иссиня-черным негром, как я, да еще и с черным выводком в придачу, у них наверняка не возникнет сомнения в том, что ты такая же негритянка, как все мы. Проще простого!
Такая уверенность Лика успокаивала Сильвию.
Однажды, а было это в середине 1921 года, Лик проснулся, услышав пение Сильвии в ванной. Звук ее голоса мгновенно согнал с него сон, и он сразу ощутил себя наяву — такое часто бывает со стариками, дремлющими в качалках. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и не меньше двух часов молча, как прихожанин проповедь, слушал ее пение. Даже выйдя из ванной, Сильвия продолжала петь. Она пела, когда умащивала свое тело душистыми притираниями; пела, пока расхаживала по комнате, накинув на себя одну из мешковатых рубашек Лика, потому что, как она говорила, ей нравилось, как они пахнут. А Лик лежал с полузакрытыми глазами, притворяясь спящим и слушая ее голос, такой сильный и спокойный, мягкий и чувственный. Он вслушивался в ее пение и чувствовал как восходящее солнце согревает его тело от кончиков пальцев ног до низа живота. Внезапно Сильвия умолкла, а когда Лик открыл глаза, то увидел ее, стоящую у его постели с таким выражением лица, что сразу захотел ее.
— Сильвия, — медленно, стараясь совладать с собой, произнес он. — Ты должна петь с моим оркестром.
Сильвия улыбнулась и задумчиво покачала головой из стороны в сторону, как бы неверя в реальность его предложения, потом вдруг спросила:
— Все-таки интересно, сколько времени тебе понадобилось, чтобы прийти к такому решению?
Перед тем как Сильвия Блек стала петь с оркестром Лика Холдена, он считался обычной для Луизианы группой, в составе которой был великолепный тромбонист и неизвестный гениальный трубач. Настоящие знатоки джаза приезжали из Нового Орлеана, чтобы послушать игру Лика, но основной массой его слушателей были городские низы. А что произошло после того, как голос Сильвии влился в звучание оркестра? О! Молва об оркестре, играющем в ночном клубе «У беззубого Сони», распространилась по всему штату со скоростью лесного пожара, и зал клуба каждый вечер был буквально набит под завязку. Когда Сильвия поднималась на сцену, всех охватывало чувство напряженного ожидания, а первый звук ее голоса как бы являлся сигналом присутствующим мужчинам, которые начинали вопить, словно находились на послед ней стадии агонии, разогретые наркотой. «Сладкая девочка! Вот это красотка!», «Давай, крошка!», «Громче, милая, громче!» — эти и прочие подобные выкрики сотрясали стены ночного клуба. Дело было в том, что Лик играл на корнете всеми четырьмя частями своего тела, а Сильвия пела лишь одной частью своего тела, для названия которой не было подходящего слова.
Но если Сильвия прославилась своим хриплым гортанным голосом, то это больше говорит о мужчинах, чем о ее пении. Ведь Сильвия могла петь и в стиле блюз (под аккомпанемент одного только корнета Лика), и ее пение рассказывало историю американских негров намного более
Разумеется, оркестр Лика вынужден был на потребу посетителям ночного клуба играть и обычные популярные мелодии, но большую часть песенного репертуара составляли их собственные (Лика и Сильвии) композиции, которые рождались в горячие утренние часы после занятий любовью, рождались легко и естественно, как дыхание. И некоторые из этих песен — как, например, блюз «Четверостишие» — прочно вошли в их репертуар. Но вы, конечно, понимаете, что они ничего не принесли ни Фортису Холдену, ни Сильвии Блек.
Моя бабушка была чернокожей, А мой дедушка был белым, Мой папаша был белым тоже, А я на кого похожа?Однажды на исходе ночи, когда губы Лика распухли и болели после нескольких часов почти непрерывной игры, его пригласила за столик группа гуляк, расположившихся в дальнем углу зала. Обычно в этой части ночного клуба, вдали от оркестрового помоста и танцевальной площадки, шла игра; здесь карманы работяг опустошались от денег прохиндеями с ловкими пальцами и невинными лицами. Но никогда еще эти белые парни с маленькими бегающими глазками не обосновывались здесь на всю ночь. Никогда! Лик знал большинство белых посетителей ночного клуба, кого не знал по имени, тех знал в лицо, и, встречаясь с ними днем, напускал на себя в случае чего вид негра-слуги. Но этих парней, сидящих сейчас в зале за столиком. Лик никогда прежде не встречал. В их лицах было что-то, отчего его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
— Эй, не хочешь ли выпить? — обратился к Лику один из парней, молодой худощавый блондин с бесцветными глазами и большими кривыми зубами.
— А почему нет! — пожимая плечами, ответил Лик. Он решил держаться спокойно. Никто в то время не обращался к нему так фамильярно, по крайней мере не в негритянском ночном клубе в негритянском районе Монмартра. Но Лик не испытывал желания нарываться на неприятности с белыми.
Парень с большими зубами налил Лику стакан виски и, поставив его на край стола, у которого стоял свободный стул, произнес: «Садись».
— Благодарю, сэр.
Лик сел. Один из сидящих за столом — настоящий жирный говнюк, подумал Лик — нервно захихикал, стараясь этим показать, что никогда до этого не сидел за одним столом с негром.
— Лик? Так тебя здесь зовут? Лик?
— Да, сэр.
— Ты реально круто играешь на корнете, а эта девочка классно поет.
Лик кивнул и сделал большой глоток. Да будь он проклят, если упустит халявную выпивку, предложенную этими тупоголовыми сопляками!
— И эти верхние ноты, — продолжал зубастый. — Ну ты даешь! Как тебе удается так здорово их выдувать? Может, это возможно только с такими мощными негритянскими хохоталками, как у тебя?
Хохоталками?Лик с трудом сдержался, чтобы откровенно не рассмеяться, — что может быть смешнее, когда белые парни рассуждают о джазе, используя негритянские словечки! Вместо этого он закусил губу и ответил, как он полагал, самым подобающим образом:
— В детстве меня хорошо кормили, сэр, поэтому у меня крепкие легкие.
— И чем же тебя кормили?
— Сыром, — ответил Лик, наслаждаясь в душе недоумением, отразившимся на лицах его собеседников.