Нормандия - Неман
Шрифт:
— Что будем делать? — спросил он наконец.
— Начнем сначала, — ответил Вильмон.
II
Тегеранский аэродром зажат в кольце гор. Смотря по времени дня, они то розовые, то фиолетовые, то голубые. Тегеран — сердце Ирана. За стенами слышится журчанье воды. Узкие смешные улочки, точно клешни Краба, впиваются в городские артерии. Тегеран — это город-краб. Ты делаешь шаг вперед, а он словно пятится назад. Никогда сразу не сообразишь, в какой зщже ты очутился: будущее и прошлое смешиваются здесь
В конце 1942 года Тегеран был пунктом сбора эскадрильи…
Из тех, кто решил «начать сначала», некоторым удалось вырваться с африканского берега. Здесь, в этой граничащей со сражающимся Советским Союзом нейтральной стране они ждали решения своей судьбы. Это ожидание подчас б» ло даже приятным. Отважные молодые люди, которые готовились идти на смерть, пользовались большим успехом. Разумеется, у женщин. А также у менее молодых мужчин, решивших ни в коем случае не рисковать жизнью.
Во французской колонии Тегерана танцевали и в этот вечер. Вилла хозяина была чудесна: сад, террасы— все, что необходимо для современной тысячи и одной ночи, — и в придачу шезлонги у самой глади моря. Гости танцевали, пили, флиртовали — война была где-то на другой планете. И ощущение потерянности было здесь совсем иным, чем там, на алжирском пляже. Здесь были женщины, много женщин. Большей частью красивые, но — Вильмон не мог сказать почему — они вызывали у него мысль о насекомых. Миниатюрные, затянутые в талии, шуршащие платьями, эфемерные, готовые на любую вольность. «К счастью, — размышлял он с некоторым удовлетворением, — летчики не певчие из церковного хора! Даже очень юный Перье, который не вылезает из шезлонга!» Элегантный Буасси, тоже маркиз, рассказывал одной вешавшейся ему на шею даме (настоящий вьюнок — я обовью тебя, и ты сдашься!), как по пути из Лондона в Гибралтар он допустил пустячную ошибку в ориентировке и угодил к франкистам, А итог? Три месяца тюрьмы.
— Вы бросили Лондон! — вздохнул вьюнок. — Как интересно! И поедете к этим русским, у которых ничего, ничего нет.
— У них достаточно самолетов, — сказал Буасси,
— О да, возможно.
Вильмон про себя улыбнулся. Колэн, малыш Колэн, тоже прибыл из Лондона… Он увидел его в буфете, оживленно беседующим с очень толстым, очень официальным и очень потным господином — сухое шампанское и мокрый Превосходительство.
— Я восхищен вами, — говорил Превосходительство. — Поверьте, я восхищаюсь вами. Но почему вы едете к русским?
Колэн был с ним учтив — такой благовоспитанный, такой милый юноша из хорошей семьи.
— Ваше превосходительство, к<>гда я приехал в. Лон-дон, чтобы сражаться, англичане для начала попросили меня изучить английский язык… — он смущенно улыбнулся и сделал очаровательную гримасу. — Русские не заставят меня изучать русский язык. Они дадут мне истребитель.
Вильмон был потрясен дипломатическим хладнокровием: Превосходительство и бровью не повел. Но чувствовалось, что почва под его ногами колеблется…
Проклятое сухое шампанское, музыка, изящные руки с холеными ногтями, покорно лежащие на плечах мужчин, слуги с подносами, склоняющиеся перед вами, распахнутые окна и небо без зениток, а перед глазами, перед мысленным взором шаги советских часовых вдоль границы,
— Вильмон! — раздался голос.
Он вскочил и обернулся. На него радостно глядел Тощий черный парень.
— Кастор! — воскликнул в восторге Вильмон.
Кастор, переводчик. Тот самый, что выучил русский язык и при этом не забыл французского! Тот, кто совался всюду, даже туда, где в нем не нуждались.
— Кастор, старина, выпьем?
— Я уже столько выпил, — ответил Кастор, — и выпил бы еще больше, если бы пил с каждым, кто приглашал меня за последние полчаса. Потому что у меня, старик, есть новость, и притом важная.
— Мы едем?
— Кажется. Прибыл майор.
Они собрались в одной из комнат той самой виллы, где танцевали ночью. Каким-то чудесным образом эта маленькая гостиная не подверглась разорению: тут не стояли забытые бокалы, переполненные пепельницы, подушки на диванах не были смяты, Собрались Бенуа, Вильмон, Шардон, Дюпон, Буасси, Леметр, Колэн и другие — все, кому надо было внушить, что эскадрилья должна стать сплоченной, что она должна стать орудием, страшным, грозным орудием, способным разить врага.
Был тут, и Кастор. И доктор, безутешный в своем горе из-за вчерашнего проигрыша в бридж по милости партнера, неспособного разобраться в том, что значат две трефы сразу.
Наконец, тут был человек, которого никто из них раньше никогда не видел. Невысокий блондин, тоже молодой, со странным, словно высеченным из камня лицом — майор Марселэн, их командир.
Несмотря на персидские миниатюры, развешанные по стенам, на ковры и мягкую мебель, атмосфера здесь была вполне военная. Бенуа с удивлением смотрел на Марселэна. Он чувствовал, что тот из породы Флавье, но вместе с тем диаметрально противоположен ему. Оба суровы. Только у Флавье это была суровость служаки, а у Марселэна — человека, сознательно выбравшего свой путь. Бенуа вспоминались слова Дюпона: «Сделать выбор — это уже иное дело!» Марселэн сделал выбор. И сделав его, он тоже пойдет до конца.
Сейчас они знакомились — прибывшие из Алжира с приехавшими из Лондона. Завязался разговор. Вот они: курсант Пикар — бежал из Туниса, сражался в Ливии; лейтенант Казаль — бежал из Джибути, сражался в Эритрее; капитан де Лирон — бежал с Мадагаскара, сражался в Сирии; курсант Виньелет — бежал Из оккупированной Франции, сражался в Лондоне; лейтенант Симоне — бежал из Марокко, срамился п Абиссинии; курсант Леви бежал иа Сирии, сряжался в Египте; и Мюллер, прибывший с Мальты, где он служил в Королевских воздушных силах.
Марселэн внимательно оглядел каждого, пересчитал всех.
— Я думал, что вас пятнадцать, — произнес он.
В этот момент в комнату вбежал юный Перье, запыхавшийся и непричесанный.
— Извините, господин майор, я был в дальнем углу сада… Курсант Перье, бежал из Африки…
— Тегеранские сирены не любят, когда им мешают, — шепнул Вильмон Бенуа.
Но Марселэн сделал вид, что ничего не заметил. Он стоял перед ними и, казалось, вглядывался в глаза каждому из пятнадцати в отдельности.