Нормандия - Неман
Шрифт:
Он обернулся к Сарьяну.
— Ну, как дела?
Капитан бросил на него загнанный взгляд, собрался с духом и мужественно, но со множеством ошибок залпом выпалил по-французски:
— Самолет «Як» вооружен двумя пулеметами и одной пушкой, стреляющей через винт…
— Браво, — сказал Комаров. — Я тебя понял;
— Да, — ответил Сарьян, — но теперь меня должны еще понять французы.
Чуть в стороне собралась группа летчиков- Механики вдруг решили, что и им необходимо быть поблизости. С не меньшим рвением отнесся к своему долгу и обслуживающий персонал — словом, вся или почти вся база ожидала
— Никакой политики с французами, — обернулся он к Синицыну. — Все они добровольцы и прибыли бог знает откуда, чтобы сражаться вместе с нами. Это, тбль-ко это и следует принимать во внимание. Ясно?
— Ясно, — ответил Синицын.
— Совершенно ясно, — сказал Сарьян. — А вот как они “возьмутся за дело– —это не совсем ясно. Вы ведь знаете, откуда они прибыли. Северная Африка, Эритрея, Индокитай, Англия… А при минус тридцати, увидите, ни один не выдержит! Поднимется метель — все разбегутся! Хотел бы я знать, имеют ли они хоть понятие о том, что такое снег? И как они будут на него садиться? Хороши станут у нас машины! А кому отвечать? Ясно— не им, а мне!
Комаров мягко улыбнулся:
— Конечно, тебе. Ты инженер, ответственный за материальную часть… А ты, Синицын, что скажешь?
— Подожду. Вот посмотрю на них, тогда и выскажу свое мнение.
— Ждать недолго, вот они. И Зыков… Ах, сукин сын!..
Синицын и Сарьян подняли глаза. В небе показался «Дуглас» в сопровождении истребителя лейтенанта Зыкова — того самого, что обещал «не дурить». Увы, самолет лейтенанта Зыкова был похож на задорную девчонку, которая пристает к бесчувственному увальню. Он кружился вокруг «Дугласа», почти задевая его крыльями, уходил, возвращался, выделывал пируэты — одним словом, все это отнюдь не походило на почетный эскорт, высланный навстречу союзникам.
— Пять суток ареста! — разразился Комаров. — Десять! Щенок!
Тем временем Зыков приземлился на хвосте у «Дугласа». Высунувшись из кабины, он бросил на генерала полуумоляющий-полувосхищенный взгляд. Комаров погрозил ему кулаком и быстрым шагом направился к трапу, на котором уже показался Марселэн в сопровождении Кастора.
«На этот раз уже настоящий контакт, — думал Марселэн. — Этот генерал — наш генерал. Этот полковник — наш полковник. И капитан с оттопырившимся — несомненно, от словаря — карманом тоже будет иметь к нам какое-то отношение. Наша авантюра переходит в область реальности, она перестает быть авантюрой».
— Честь имею, господин генерал, — произнес он.
— Я счастлив пожать вашу руку, — ответил Комаров по-французски.
Синицын и Сарьян в свою очередь тоже обменялись рукопожатиями с Марселэном.
— Лейтенант Кастор, наш переводчик…
Затем, обернувшись, Марселэн указал широким жестом на своих товарищей, стоявших около «Дугласа».
— А это группа «Нормандия».
«Нормандия» — так назвали они свою группу. В качестве эмблемы они взяли герб Вильгельма Завоевателя: два леопарда на алом фоне. А эскадрильям дали названия трех больших городов: Руан, Гавр и Шербур. Это принесло капитану Сарьяну новые непреодолимые затруднения, поскольку он не мог правильно произнести ни одного из этих названий. Но Кастор его утешил:
— Ничего, — сказал
Пятнадцать летчиков выстроились рядом с «Дугласом». Генерал Комаров говорил с паузами, чтобы Кастор мог переводить.
— Надеюсь, это не затянется, — шепнул Шардон Бенуа. — Я замерзаю.
Бенуа ничего не ответил, у него не было настроения шутить. Замечание Шардона ему не понравилось, хотя он тоже ненавидел приказы, официальные речи и лозунги. Рядом с ним стоял Перье, с застывшим лицом, словно Жанна д’Арк, услышавшая Голоса. В обычное время его вид вызвал бы у Бенуа желание выкинуть какую-нибудь глупость — из тех дурацких фокусов, которые во французской армии можно было выкидывать, если имеешь на своем счету немало «мессершмитов». Но здесь, как ни странно, у него такого желания не появилось.
— От имени советского командования, — говорил Комаров, — я приветствую летчиков сражающейся Франции.
«Вперед, за то-то и за то-то!» — подумал Бенуа.
Но Комаров продолжал, сделав паузу, чтобы Кастор успел перевести:
— Ночью мне сообщили о том, как вы одеты. Поэтому вместо того, чтобы приготовить для вас речь, я приказал приготовить экипировку. Вольно!
— Вольно! — заорал Кастор. — И пошевеливайтесь!
В нескольких метрах от них, здесь же, на летном поле, остановился грузовичок. Солдат, который его привел, оказался девушкой. Две другие девушки, в кузове, приглашали французов подойти, размахивая сапогами и полушубками на козьем меху. Они называли предметы одежды по-русски и громко хохотали. Началась настоя-щая свалка!
— Как видите, переводчиков не требуется, господин майор, — сказал Кастор Марселэну.
Тот молча улыбнулся. Синицын и Сарьян смеялись от всей души. Лейтенант Зыков, видя общее оживление, счел ситуацию благоприятной. Выйдя из тени грузовичка, он направился к Марселэну с летным комбинезоном и унтами в руках. Не заметив предостерегающего знака Синицына, смущения Сарьяна и яростного взгляда Комарова, он протянул свои подарки французскому майору. Потом, повернувшись к Комарову, застыл в безупречной стойке «смирно».
— Товарищ генерал, разрешите мне преподнести майору Марселэну комбинезон и унты. Мой личный подарок.
— Ах ты!.. — побагровел Комаров и вдруг рассмеялся. — Позвольте представить вам лейтенанта Зыкова. Одиннадцать сбитых машин. И пять суток ареста за лихачество.
— Товарищ генерал, — жалобно взмолился Зыков, — ради франко-советской дружбы…
— А, бандит!.. Хорошо. Ради франко-советской дружбы’скину трое суток! Но двое отсидишь.
Зыков делал достойные похвалы усилия сохранить пристыженный и смущенный вид. Искорки в глазах Кастора убедили его, что это ему не удалось. А Комаров тем временем говорил Марселэну:
— Это ради вас.
Кастор перевел и добавил:
— Личный подарок!
Марселэн переложил из правой руки в левую обмундирование, переданное ему Зыковым. Затем он дружески пожал лейтенанту руку.
— Спасибо, унты великолепны!
Зыков стиснул протянутую, ему руку, улыбнулся, что-то быстро пробормотал, еще раз пожал руку французу, отдал честь генералу и отправился под арест, который, видимо, не был слишком уж суровым наказанием.
— Что он сказал? — спросйл Марселэн.