Ночной путь
Шрифт:
– Папочка, я не хотела, – истерически провизжала Кэрол. – Он взял меня силой, папочка. Он заставил…
Сокол, ошеломленный ложным обвинением, резко обернулся. Красное от стыда лицо Кэрол было залито слезами. Белые лямки лифчика свободно свисали с ее плеч, и она прикрывала грудь скомканной блузкой. Сокол был ошеломлен ее предательством.
– Сучий ублюдок, я относился к тебе как к сыну! – с ненавистью проревел Ролинз. – А ты ответил мне тем, что изнасиловал мою дочь!
Сокол обернулся, чтобы яростно опровергнуть навет, но не успел сказать ни слова. Словно кувалда ударила ему в солнечное сплетение, лишив дыхания и заставив согнуться. И тут же в его подбородок с сокрушительной силой врезался кулак,
В его сознании эхом отдавались женские вопли, и он потряс головой, пытаясь прийти в себя. Он заставил себя привстать на колени и, пошатываясь, сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, увидел, как Кэрол бежит к Чэду. Но встать так и не удалось – новый удар швырнул его в пыльную траву.
Сокол вновь стал подниматься, упершись руками в сухую жесткую землю, однако не успел он поднять даже голову, как носок сапога вонзился ему в ребра, приподняв тело в воздух и перевернув его на спину. Теперь им владел один только инстинкт, заставивший Сокола откатиться в сторону от нападающего и встать на колени.
Когда Ролинз двинулся к нему, Сокол рванулся навстречу. На голову его обрушился кулак, но Сокол успел обхватить руками Ролинза и повис на нем всей тяжестью, чтобы свалить его с ног. Он был намного крупнее и тяжелее противника, и сумел бы опрокинуть того на землю. Но Ролинз не упал. Что-то поддержало его. И в следующий миг пара крепких рук оттащила Сокола от нападавшего. Вначале он решил было: кто-то пытается остановить драку, но тут же осознал, что держат только его. Руки Сокола были, как тисками, прижаты к телу мертвой хваткой, и он не смог отразить следующего удара – кулак впечатался ему в живот.
Бешено сопротивляясь, Сокол почти освободил одну руку, но к тому, кто его схватил, присоединился второй. Каким-то отдаленным краем сознания он понимал, что мужчины, держащие его за руки, – это ковбои, Билл Шорт и Лютер Уилкокс, люди, рядом с которыми он не один час провел в седле и вместе с которыми бок о бок работал на ранчо. Но кулаки Ролинза обрушивались на него, как молоты, затмевая сознание и солнечный свет в глазах.
Ослепший, оглушенный и беспомощный, Сокол чувствовал, как подкашиваются ноги, как его покидают последние силы. Тело обмякло, и он давно упал бы, если б двое ковбоев не удерживали его на весу. Хрустнула кость, и Сокола захлестнул туман мучительной боли. Удары продолжали сыпаться один за другим, но юноша начал проваливаться в черное забытье и уже почти ничего не чувствовал. Его тело становилось все тяжелее и тяжелее, обвисая на руках державших его мужчин. Голова моталась на шее, как на шарнире, перекатываясь из стороны в сторону при каждом ударе Ролинза. И наконец чернота окончательно поглотила Сокола, и он тяжело осел, как мертвый.
– Он кончается, хозяин, – сказал Лютер Уилкокс, стоявший справа от Сокола.
– Поднимите его, – проклекотал Ролинз дрожащим от ярости голосом, едва переводя дух.
Какое-то мгновение стояла тишина. Затем Лютер пробормотал нерешительно, пытаясь образумить Ролинза:
– Нельзя убивать его, хозяин. Господи Боже, да он… – он бросил косой взгляд на Чэда. Не сказав того, что почти уже выговорил.
Кроме того, Лютер считал, что Ролинз достаточно уже расправился с Соколом, а на большее прав у него нет. Уилкокс пару раз видел своими глазами, как дочь Ролинза нынешним летом уезжала вместе с Соколом верхом на прогулку. Стало быть, если Сокол и не упустил своего, оставшись с девушкой наедине, то лишь потому, что она сама его к этому подтолкнула. Лютер вовсе не был уверен, что Сокол – первый и единственный у Кэрол. А Фолкнер? Что будет, когда он узнает, что убили его сына?..
И вновь наступило долгое молчание. Лицо Ролинза все еще пылало жаждой мести, но яростный огонь в его глазах погас.
– Отпусти его, Билл, – распорядился он, кивнув и понизив голос, показывая тем самым, что не покушается на власть Ролинза и его право отдавать приказы.
Билл разжал руки, и Сокол тяжело рухнул на сухую землю. Ролинз, казалось, опомнился, кулаки его медленно разжались, он обернулся и посмотрел на дочь. Кэрол уже успела с помощью Чэда надеть блузку и теперь стояла, спрятав лицо у него на груди. Чэд обнимал ее за плечи. Встретив взгляд Ролинза, он мрачно усмехнулся в ответ, а затем попытался отвести руки девушки, вцепившейся ему в рубашку, и отстраниться.
Но пальцы Кэрол еще сильнее сжали клетчатую ткань.
– Держи меня, Чэд, – всхлипнула она.
– Подожди немного, – мягко приказал Чэд. – Я приведу твою лошадь.
Когда Чэд отошел от нее, Ролинз шагнул к дочери. Лицо Кэрол, опустившей голову, скрывала завеса спутанных золотых волос. Ролинз положил руку ей на плечо, но Кэрол задрожала и отвернулась. Он что-то негромко пробормотал – девушка утвердительно кивнула. Ролинз убрал руку с плеча дочери, плечи его поникли, растерянно и беспомощно. Казалось, это он, а не Сокол потерпел только что поражение.
По пути к лошади Кэрол Чэд остановился возле распластанного на земле Сокола. Постоял немного, разглядывая его, затем пeрешагнул через неподвижное тело брата и, взяв лошадь под уздцы, отвел ее к девушке.
Гнедой пони, на котором приехал Сокол, поднял голову и протестующе заржал, увидев, что пятеро всадников скачут прочь от скважины. Но он был слишком хорошо обучен, чтобы броситься вслед за остальными. Лошадь, насторожив уши, посмотрела на человека, лежащего на земле, – тот не шевелился. Опустив голову, гнедой вновь принялся щипать пожелтевшую траву, слегка хрустевшую на зубах.
Когда Сокол пришел в себя, над землей гулял холодный ветер, а на темнеющем небе появились первые звезды. Все вокруг расплывалось в сумеречном свете. Вначале он никак не мог сообразить, где он и почему лежит на земле. Затем попытался подняться. Тело пронзила такая резкая и сильная боль, что юноша закричал и вновь рухнул на пыльную траву. Прошло немало времени, прежде чем сознание его опять прояснилось, и тогда Сокол понял, что у него сломано несколько ребер справа.
Держась за грудь, он вновь попытался встать. На этот раз ему удалось подняться на ноги, но устоять оказалось нелегко – его шатало, как пьяного. В голове словно стучали какие-то молотки, путая мысли. Сокол чувствовал, как саднит разбитое лицо и что-то неладное творится с носом – должно быть, он тоже сломан. Оба глаза заплыли, остались лишь узкие щелки. Нестерпимо болело все тело, а одеревеневшие мышцы сводило судорогой. Разбитые губы запеклись, и Соколу казалось, что в них всажены тысячи иголок. Он попробовал облизнуть их языком и ощутил вкус пыли, перемешанный с кровью.
Он поднес было руку ко рту и замер, услышав рядом какой-то негромкий звук – словно бы звон уздечки. Сокол вгляделся в темноту и различил на фоне ночного неба в нескольких шагах от себя знакомый силуэт своего коня. Он попробовал шагнуть к нему, но сигналы, которые мозг посылал ногам, путались и терялись. Ноги почти не слушались его, и Сокола бросало из стороны в сторону, словно на палубе в бурю.
Когда ему наконец удалось нащупать поводья, лошадь шарахнулась, почуяв запах крови. Сокол начал уговаривать испуганное животное, перейдя на язык навахо. Гнедой нервно фыркал, но позволил ему ухватить поводья. Забросив их на шею лошади, Сокол продел ногу в стремя и, собрав всю свою волю, превозмогая дикую боль, взобрался в седло. Он мертвой хваткой вцепился в седельную луку, оставив поводья висеть свободно и предоставив лошади идти самой.