Ночное солнце
Шрифт:
Прошло еще несколько минут, и Гюльназ убедилась, что Искендер на вокзал не пришел, а если и пришел, то произошло какое-то недоразумение. Значит, надо самой ехать в его общежитие.
Еще будучи в Москве, она убедилась, что двигаться по большому городу не так трудно, как представлялось в Чеменли. Если знаешь точный адрес - никогда не заблудишься. И она подхватила чемоданчик, но не успела сделать и нескольких шагов, как почувствовала рядом знакомое дыхание: Герман Степанович. Что за тайна, еще не слыша голоса, не видя лица, как она могла догадаться, что это именно Герман Степанович?
– Гюля Мардановна, ваш жених, кажется, не появился.
– Сейчас в его всегда спокойном
– Ничего, я вас одну не оставлю.
– Спасибо, Герман Степанович, я доберусь. У меня есть адрес Искендера. Я найду.
В этот момент на перроне послышался плач. Плакала женщина. Гюльназ изумленно обернулась. У нее было предчувствие: это должна была быть Вера Ивановна. Конечно, это была она. Она билась в руках Евгения Петровича, рыдала и все повторяла: "Витя, Виталик!.." Муж что-то сердито выговаривал ей, закрывал платком рот, но Вера Ивановна не могла успокоиться. Гюльназ в страхе посмотрела на Германа Степановича.
Он отвернулся, как бы стараясь скрыть от девушки свое побледневшее лицо, и тихо произнес:
– Война началась. Видимо, поэтому Витю не отпустили в город...
– Что? Война?
Гюльназ в волнении всматривалась в его лицо. Сердце ее колотилось. Старик как-то сразу сник. Даже цвет его глаз изменился, как взбаламученная родниковая вода, они утратили прежнюю прозрачность.
Гюльназ, как бы стараясь ободрить этого мудрого человека, который только что в коридоре вагона рассказывал ей о тысячах тайн темной летней ночи, проговорила:
– Вот почему плакала Вера Ивановна.
– Она ласково посмотрела на старика.
– Герман Степанович, а с кем война? Опять с белофиннами?
– Нет, с фашистской Германией.
У Германа Степановича от гнева дрожали жилы, выступавшие под морщинистой кожей его длинной шеи. А Гюльназ, не зная, от чего он так разволновался и как его успокоить, огляделась по сторонам, будто ища поддержки. Перрон опустел, по нему теперь брела Вера Ивановна, а следом Евгений Петрович, волоча полную корзину фруктов, да еще возле большущих чемоданов стоял какой-то здоровенный мужчина, видимо, кого-то ждал. Вера Ивановна, увидев Гюльназ, будто что-то вспомнив, еще издалека закричала:
– Гюлечка, и твой не пришел? Разве твой тоже военный! Женя говорит, что Витю, наверное, не выпустили из части, потому что война началась... Жаль... не смогла я вас познакомить, Гюля... красавица моя!.. Видно, не судьба.
До большого шумного здания вокзала Гюльназ шла рядом с Верой Ивановной, там они потеряли друг друга. А Герман Степанович, не спускавший с нее глаз, взялся за кожаную ручку ее чемодана и вел девушку в сторону зала ожидания. Он почему-то молча рассматривал разукрашенные стены наполненного шумом и гамом зала. Но Гюльназ показалось, что старый музыкант ничего не видит. В течение этой ночи - этой темной ночи, неотъемлемом звене в цепи времен, она хоть и успела кое-что узнать о Германе Степановиче, но лицо его, застывшее словно маска, видела впервые.
– Значит, так, все-таки началось.
– Он говорил как бы сам с собой, тихо, но в голосе его был гнев. И, повернувшись к Гюльназ, добавил: - Вы не волнуйтесь, девочка! Я никуда не денусь, пока не сдам вас вашему жениху.
– Нет, не стоит себя утруждать, Герман Степанович, я сама сяду в такси...
– Никаких разговоров. Я на это не соглашусь, Гюля Мардановна.
– Он вдруг положил ей на плечо дрожащую руку.
– А если не найдете своего жениха, что будете делать? Останетесь посреди улицы? Нет!.. Ведь я ваш первый и единственный ленинградский знакомый.
"Что говорит старик? Неужели Искендера
В комнате стояли четыре кровати. Интересно, какая из них Искендера? И, будто желая распознать ее по запаху, она обошла все четыре. На одной из подушек лежал листок: "Гюльназ! Прости меня. Не смог тебя встретить. Важные дела. Жди меня здесь. Я приду. Обязательно жди! Искендер".
Гюльназ молча приложила листок к губам и, прижимая его к груди, вышла из комнаты. Бегом спустилась вниз - к Герману Степановичу, который дожидался ее в такси.
– Все в порядке, Герман Степанович!
– радостно закричала Гюльназ. Искендер получил мои письма, он не мог меня встретить. Важное дело. Вот, он оставил мне записку.
С этими словами Гюльназ подбежала к Герману Степановичу, доверчиво заглянула в глаза. Герман Степанович, естественно, встречал в жизни таких открытых, наивных и искренних людей. Хоть и мало их в жизни бывало, но он хорошо их запомнил. Знал, что они готовы на самопожертвование ради любимого, стократ могут повторить глазами, руками то, что произнесено на словах. Но в глазах этой девушки таилось еще нечто особенное. То ли тепло южного солнца? То ли изначальное, первобытное величие восточного мира. Эти глаза походили на магниты, они притягивали, завораживали. За внешней открытостью и наивностью крылась совершенная глубинная зрелость и цельность. Слабой улыбкой на побледневшем лице он как бы просил у нее прощения: "Это я виновник недоразумения, вызвавшего такую тревогу".
– Коли так... Гюля Мардановна, разрешите мне откланяться.
– Герман Степанович, большое спасибо!...
– Гюльназ запнулась. Сейчас, в эту минуту, она может навсегда потерять этого благородного человека.
– Вы же не оставили мне своего адреса!
– Моего адреса? Вот, пожалуйста, возьмите мою визитную карточку. Когда захотите, приходите ко мне.
Гюльназ снова поднялась на второй этаж в комнату Искендера и в нетерпении и тревоге стала дожидаться его.
Есть ли, интересно, на этом свете что-либо подобное этим минутам ожидания? Она, будто во сне, представляла себе первые мгновения встречи. Как Искендер откроет дверь, как подойдет к Гюльназ, увидев ее сидящей на его пружинной кровати... Она пыталась во всех деталях представить себе эту картину: вот Искендер входит. Широко разводит сильные руки, берет ее за талию, в одно мгновение ноги ее отрываются от пола, ухватившись за самые высокие в мире качели, она вертится вокруг света, который именуется Искендером. И в этот же миг она придумывает и название этим качелям: "качели любви".
6
Искендер пришел вечером, после шести. Не один, с двумя приятелями, тоже студентами. Все удивленно смотрели на Гюльназ. А она вдруг погрустнела, подумала, что пьянящие ее давеча сладкие мечты пошли прахом и ей больше не видать "качелей любви", на руках Искендера. Тревога, боль, подозрения - все смешалось; у нее в голове. Чем так обеспокоен Искендер? Откуда эта пугливая улыбка в его странном взгляде? Где тот спокойный и гордый Искендер, которого она знала? Нетерпеливый и неистовый Искендер? Почему он так растерялся, увидев свою Гюлю? Уж не она ли привезла с собой в Ленинград слово "война"? А любовь? И те слова, что проникли ей в сердце: "Выбрал только тебя, только тебя полюбил"?