Ночная
Шрифт:
– Кое в чем они нас опередили, — я виновато пожала плечами. — До сих пор никто особо не концентрировался на методах рассеивания магии и разрушения плетений. А у них целая страна только об этом и думает. Сожги ведьму на костре, смерть колдуну и прочий национальный колорит.
– Эк тебя эти костры зацепили, — обескураженно хмыкнула Ясмайн.
Я одарила ее мрачным взглядом. Попадись храмовникам женщина с такой отчетливой силовой пульсацией под ногтями — ее бы костры зацепили ну просто до смерти.
Меня спасло только то, что на момент
– Наиболее действенное средство от магов, между прочим, — пробурчала я. — А вот чтобы магов изловить или ликвидировать последствия их появления на свет, и существует храмовая дружина. На Тангарре, между прочим, даже бывают ясные дни — до тридцати в году. А на Хелле — до семи, при том, что первоначальная толщина облачной завесы примерно одинакова.
– То есть он действительно может рассеять облачную завесу? — недоверчиво спросила Юнити и обернулась через плечо.
Прикованный к койке храмовник грозного впечатления не производил. Да и вообще не производил — пока не начинал двигаться.
Или петь.
– Не в одиночку и не сразу, — признала я. — Но потенциально — да, способен.
А поскольку с момента принятия закона о начальных магических школах над Нальмой уже не раз собирались весьма подозрительные тучки (попробуйте-ка объяснить трехлетнему ребенку, что такое магия четвертого класса и почему ее нельзя использовать!), МагПро получило зеленый свет. А заступаться за Раинера здесь было некому.
– Я договорюсь, чтобы нам разрешили тебя навещать, — сдалась Юнити. — Мы оставили магазин на госпожу Лиминн, так что можем задержаться в Нальме на пару недель.
– О, цветочная лавка доросла до магазина? — оживилась я.
И до самого прихода врачебной комиссии разговор был познавательным и благопристойным, никоим образом не связанным с перемыванием косточек Магическому Противодействию и сцеживанием яда на головы Гильдии Магов, прозевавшей неожиданный прогресс Тангарры.
Ну, разве что самую чуточку.
Комнаты в штаб-квартире не были рассчитаны на длительное проживание и больше всего напоминали безликий гостиничный номер: просто койка, тумбочка и одинокий комод, втиснутые на минимально возможную площадь, — чтобы было куда прийти и упасть после тяжелого рабочего дня, когда нет сил даже добраться до дома.
На сотрудников МагПро временное жилье, должно быть, производило крайне гнетущее впечатление. Я же — после сна вповалку в общем бараке Нищего квартала и давящей тесноты храмовой кельи — к предоставленным апартаментам отнеслась вполне благосклонно.
Раинер к ним не отнесся никак — поскольку, схлопотав комплексную прививку от свойственных только Ирейе болезней, немедленно свалился с температурой и теперь лежал пластом. Врач из медпункта
Я коварно воспользовалась беспомощностью больного, пробравшись в его номер и продежурив до самого его пробуждения со стаканом воды. Я полагала, что храмовник по-прежнему не горит желанием со мной разговаривать, а вожделенная жидкость его все-таки сподвигнет на пару слов — но здорово промахнулась.
Проснувшись и обнаружив меня в изголовье кровати, Раинер рывком перевернулся и со второй попытки схватил меня за запястья, прохрипев что-то неразборчивое. Судя по провалу первой попытки, температура и не думала спадать, и резких движений ему делать не стоило, но объяснить это получилось не сразу.
– Что они с тобой сделали? — выпив стакан воды и отдышавшись, спросил Раинер.
Озадачить меня еще больше не вышло бы даже у целеустремленных братьев Гейбов.
– Со мной? — переспросила я, уверенная, что ослышалась.
Храмовник откинулся на подушку и утомленно закрыл глаза. От яркого искусственного света они слезились, и я в очередной раз поймала себя на жалости, которой Раинер никогда бы мне не простил, но… первые дни на Тангарре мне казалось, что постоянный сумрак в край посадит мне зрение, прежде чем я привыкну.
Кажется, я начинала понимать, на чем зиждилась симпатия Старшого к странной чужачке. Самооценку эта мысль не поднимала.
– Те двое, которые забрали нас с болот, — устало пробормотал Раинер, проваливаясь в сон, — ты чуть сквозь землю не провалилась, когда они с тобой говорили. И плакала потом… — речь стала совсем неразборчивой и стихла.
А я осталась сидеть у изголовья — дура дурой, с пустым стаканом в руках.
Пока я вела занимательные беседы с сыскарями и сестрами, Раинер едва не вывихнул себе пальцы и схлопотал укол, от которого потом не просыпался вдвое больше положенного, вусмерть перепугав врачей. Потому что не понимал, о чем шла речь, и боялся — вдуматься только! — за меня.
– Не дай ты обет безбрачия, — проворчала я, — сейчас бы по тебе вздыхали все женщины от нуля до ста пятидесяти в этом здании!
И я — в их числе. Поэтому ворчала исключительно на унилингве, чтобы потом не краснеть за свои слова.
Братья Гейбы наведались два раза вечером и еще раз — утром следующего дня. Раинер добросовестно проспал все визиты, окончательно придя в себя только к вечеру среды. Интерес к жизни он пока обнаруживал весьма невеликий, о своих благородных порывах больше не вспоминал, зато едва ли не первым делом начал допытываться, где его меч и молитвенник и что вообще происходит.
– Понятия не имею, — предельно честно ответила я на оба вопроса разом.
Наших вещей я не видела с тех пор, как нас разместили в изоляторе, а происходила однозначно какая-то муть, в которой разбираться — себе дороже. Но Раинера мой ответ, разумеется, не устроил.