Ночная
Шрифт:
– Лопаты — в сторону, приготовить молитвенники и клинки! Бланш, готова?
Я обреченно дернулась и помотала головой, вцепившись в монетку обеими руками.
– Открываю! — предупредил Раинер и бесцеремонно потащил меня к изголовью. От страха я даже не успела сообразить, что происходит, — а когда спохватилась, протестовать было уже поздно. Десятник бросил быстрый взгляд на своих людей, проверяя готовность (мою бы проверил!) и всадил лом в щель, с треском высадив крышку.
Нахцерер надсадно заорал, вытянув тощую шею, и попытался выбраться наружу. От
В небо ударил столп радужного света. Мертвец испустил совсем нечеловеческий, отчаянный вой и рухнул обратно, царапая костлявыми пальцами собственную глотку. По окрестным надгробиям заплясали жуткие тени острых кривых зубов.
– Руби голову! — тоненько завопила я, едва разобравшись, в чем дело.
Ничего рубящего в руках у Раинера не оказалось, но удар ломом по горлу, по крайней мере, прервал мертвецкий вой.
– Руби голову! — повторил десятник, и ближайший храмовник легко соскочил в могилу и одним движением перерубил нахцереру шею, даром что освященный клинок казался таким небольшим и изящным.
Крови не было. Еле справившись с подгибающимися коленями, я подошла ближе и подобрала со дна гроба погнутую медную монетку, стараясь не смотреть на перекошенное криком, осунувшееся лицо мертвеца. Из-под изорванного зубами савана зазмеилась, сползая вниз, дешевая цепочка с бронзовым солнцем. Я зачарованно уставилась на него; а потом нервно сглотнула и подняла глаза на бледного десятника.
— Что пошло не так? — нарочито спокойно уточнил Раинер, оттеснив меня от гроба. Один из храмовников деловито поднял за волосы отрубленную голову и сунул в мешок.
– Это была не та монета, — нервно сглотнув, отозвалась я, заранее представляя истерику по поводу «Не верьте женщинам!» в храме.
Но Раинер не спешил рубить сплеча.
– То есть как не та? — переспросил он. — Свет был тот же, как тогда…
Я помотала головой и неожиданно для себя осела в грязь, безуспешно пытаясь подавить всхлипы.
– Не та, — тихо повторила я. — Эту он готовил для второго…
Раинер, убедившись, что голову спрятали, а тело, перевернув, начали заново закапывать, осторожно обнял меня за плечи. В жесте не было никакой чувственности — просто поддержка, но я все равно сначала воспротивилась, напрягшись, как уличная кошка, которую пытаются взять на руки. Раинер, не настаивая, отстранился, и тогда я сама привалилась к его боку.
– Смотри, — постепенно успокаиваясь, заговорила я и вынула обычный тангаррский медяк, ловко прокатив его меж пальцев. На решке, окруженная рельефными солнышками с трех сторон, одиноко красовалась единица. С обратной стороны гордо задирал нос покойный настоятель. — Вот эта монетка вполне могла обезвредить сына мельника. А эта… — во второй руке возник погнутый «артефакт»: все та же единица, но на заднем плане тонкой вязью тянутся непонятные письмена, а с другой стороны поджимает упитанную лапу породистый петух с изумительно объемным хвостом, —
Прежде чем перейти к догадкам, Раинер укоризненно посмотрел на первый медяк, и я, смутившись, вернула монетку в его кошель.
– Хочешь сказать, что второй нахцерер — неосвещенный Небом? — предположил десятник, удовлетворившись возвращением медяка. — И утихомирить его может только эта колдовская монета?
– Это, конечно, только предположения, — задумчиво кивнула я. — Но, если я правильно помню, на столике в его хижине не было ни одной тангаррской монеты, а он явно что-то выискивал… может, как раз медяк для мельникова сына?
Раинер нехорошо прищурился.
– Значит, он знал про обоих! И ничего не сказал ни градоправителю, ни настоятелю…
– Может, просто не успел, — пожала плечами я и поежилась. Дождь охотно забирался за шиворот, и от ледяной сырости не спасал ни любезно предоставленный храмовником бок, ни его рука, плотно обнимающая за плечо.
– Ладно, — добродушно усмехнулся Раинер. — Идем обратно. Нам еще голову варить.
Я кивнула и резко обернулась, уловив краем глаза движение где-то в стороне — но сына Старшого уже и след простыл.
Что ж, может, хозяин Мертвого квартала и придумает что-нибудь, чтобы сохранить своих детей, кто знает…
Глава 4 Голова и тело
Лично ко мне умные мысли приходили в самый неподходящий момент.
На востоке смущенно розовела полоса солнечного света, наконец-то почтившего своим присутствием отсыревший город. Из крошечного окошка чужой кельи открывался не слишком обширный вид, но небо вроде бы прояснилось, и можно было рассчитывать, что хотя бы сегодня обойдется без дождя.
– Раинер! Ну Раинер же!
Десятник оторвал бессмысленный взгляд от кусочка неба под потолком, проморгался, сгоняя остатки сна, и сфокусировался на мне. Я неловко переступила с ноги на ногу, на всякий случай еще придерживая хлипкую дверь его кельи — вдруг все-таки придется драпать? Но Раинер только подскочил и потянул тощее одеяло на плечи.
– Ты что здесь делаешь?!
– Тебя бужу, — призналась я, завороженная этой внезапной стыдливостью.
Десятник зажмурился, сел и потер лицо ладонью, откинувшись спиной на стену кельи. Одеяло он все-таки отпустил, и оно благополучно сползло до пояса, но ничего крамольного мне не открылось — все та же нижняя рубаха, ветхая и застиранная, с грубой шнуровкой у ворота.
– И зачем? До побудки еще уйма времени… тебя никто не видел?
Вообще-то я специально выждала, чтобы ежечасный патруль скрылся за поворотом, и только потом вышла в коридор, но от пакостной улыбки не удержалась.
— А, ты переживаешь, что думают братья по вере про твой обет?
– Уже нет, — обреченно вздохнул Раинер. — Наверняка весь монастырь твердо уверен, что я его нарушил дня этак два назад, просто настоятель слишком занят для воспитательных бесед с личным составом. Так зачем ты меня разбудила?