Ночевала тучка золотая...
Шрифт:
Вчера тетя Таня нравилась Нонне больше. Вчера, неожиданно для себя, Нонна почувствовала в ней человека близкого по крови. Особенно когда она так кстати появилась в Кёльне у поезда. Сегодня это чувство прошло. Перед Ионной был совершенно чужой человек, непонятный и неприятный. Только большое сходство с отцом примиряло Нонну с ней. То же худощавое, моложавое лицо, те же зоркие глаза неопределенного цвета и (это она знала, правда, по рассказам) такие же веснушки, как у отца, густо покрывающие лицо, шею и руки.
Тетя Таня выглядела для своего возраста
Нонну так и подмывало спросить: «Неужели в ФРГ нет средств против веснушек?» Она была уверена, что тетя Таня не сводит веснушек просто потому, что хочет иметь свои особые приметы и чем-то отличаться от других. Бабушкина компаньонка уверяла, что Татьяна вышла замуж за немца и уехала в Германию не потому, что полюбила Вейсенбергера, а лишь потому, что это было необычным, экстравагантным шагом.
Она и теперь любила все необычное. Вероятно, и о Нонне поэтому вспомнила и пригласила ее в Мюнхен. Курт рассказывал Нонне, что фрау Татьяна известна в Мюнхене своим салоном, где собираются необычные люди. Таким образом и началось ее знакомство с секретаршей Гитлера.
– Курт, у вас есть семья? – спросила Нонна.
– Я… как бы это сказать? – он обратился за помощью к тете Тане.
– Он… – Тетя Таня замялась, она забыла русское слово «холост». – Он не имеет семьи.
– Я жених, Нонна, – многозначительно сказал Курт.
– Курт очень завидный жених, – так же многозначительно сказала тетя Таня. – Он богат, красив, умен и, несмотря на молодость, практичен. Что же еще надо? Многие девушки были бы осчастливлены его предложением. Но он что-то уж очень долго выбирает подругу жизни. Право, Курт, что-то уж очень долго!
– Да, очень долго! – засмеялся Курт. – Не хотел… как это по-русски… по расчету не хотел. Хотел по любви. А полюбить не получалось…
Курт посмотрел на Нонну так, что без слов стал ясен конец фразы: а теперь, мол, пришла любовь.
Нонна вспыхнула и потупилась. «Что за чушь, – подумала она, – разве можно влюбиться так быстро?» Но ей вспомнилось, как Пушкин писал о первой встрече Татьяны с Онегиным: «Она сказала – это он». Да, видимо, бывает любовь с первого взгляда, и очень может быть, что холостой Курт влюбился в Нонну. «Будет о чем порассказать друзьям: капиталист влюбился в комсомолку!»
– А я комсомолка, Курт, – сказала Нонна с улыбкой, – и скоро вступлю в партию.
– В какую? – спросила тетя Таня.
Сперва Нонна не поняла вопроса.
– В партию, – повторила она.
– Я понимаю… – сказала тетя Таня. – Разве у вас по-прежнему одна партия?
Нонна засмеялась. Таким смешным ей показался вопрос тети Тани. «Уважаемая тетушка, вы совсем онемечились», – хотелось ответить ей, но Нонна серьезно сказала:
– В Коммунистическую партию.
Курт и тетя Таня перекинулись какими-то немецкими фразами.
А Нонна стала рассматривать посетителей ресторана. Ее внимание привлекли двое: он и
Спутник этой красавицы был тоже хорош собой. Его черная борода и баки, причудливо закрученные на какое-то специальное приспособление, уходили под чалму. Он глядел на свою соседку с тем же выражением жгучих глаз, как и Курт при взгляде на Нонну.
Круг ресторана чуть уловимо двигался и двигался, развертывая панораму красивого старинного города, прозванного маленьким Парижем.
Курт рассчитался с официантом. Тетя Таня первая поднялась из-за стола, улыбнулась и сказала:
– Ну а теперь, Нонночка, в Нюрнберг! – И обратилась к Курту: – Отдадим свое золотое время моей милой племяннице.
– О! Я отдал бы ей жизнь, если бы она захотела! – многозначительно перевела тетя Таня фразу, сказанную Куртом по-немецки.
Нонна вспыхнула. Поспешные объяснения Курта в любви в присутствии тети Тани казались ей странными и даже циничными.
12
Ночью Нонна долго не могла заснуть, перебирая впечатления минувшего дня – первого дня в Мюнхене.
Вспоминался неуютный Нюрнберг. Дворец юстиции, который она представляла себе совсем иным, гораздо более величественным. Зал, где в 1946 году судили главных военных преступников… Скамья подсудимых, на которой провели последние часы своей жизни Геринг, Риббентроп, Кейтель, Розенберг… Те, чьи имена навеки стали символом кровавой, звериной жестокости.
– Это сохранилось с тех самых пор, – сказал заместитель прокурора, сопровождавший Нонну, фрау Татьяну и Курта. Он указал на небольшой поднос с графином, стаканом, пузырьками из-под валерьяновых капель и нашатырного спирта. Он показал маленькую дверь из особого коридора, ведущую прямо к скамье подсудимых. – Им объявили приговор… каждому в отдельности. Эта дверь открывалась. Вводили преступника. Он стоял в свете прожекторов и слушал: «Смерть через повешение».
…Вспомнился Нонне страшный, запущенный стадион Партейленде, где Гитлер принимал парады своих войск.
Фюрер приказал построить этот стадион так, чтобы он, подобно Колизею в Риме, стоял тысячелетия, напоминая миру о величии гитлеровской эпохи. Но бомбы наступающих американских войск повредили стадион. Он был запущен и напоминал не о величии, а о безумии человека, вовлекшего свой народ и весь мир в величайшую катастрофу.
И почему она, Нонна, не задумывалась над всем этим? И почему редко говорят об этом ее молодые друзья? А когда старшие напоминают об ужасах войны, о героизме отцов, о великой силе русского духа, она и ее сверстники иной раз даже и отмахиваются от этих разговоров, как от чего-то наскучившего, надоевшего, уныловоспитательного…