Ночь страсти

Бойл Элизабет

— Привет, принцесса, — прошептал он маленькому свертку у него в руках. Хлоя смотрела на него широко раскрытыми глазами. — У меня что-то есть для тебя.

Он осторожно поместил ее в новую колыбель. Грубые доски он покрыл толстым одеялом и куском шелка — который, как заподозрила Джорджи, вырезал из богатого покрывала, небрежно брошенного на кровать.

Хлоя чувствовала себя счастливой в своей новой постели, ее глаза стали сонными, когда колыбель закачалась от мягких движений корабля.

— Спасибо, капитан Данверс, — сумела прошептать Джорджи.

— Всегда

к вашим услугам. — Он улыбнулся Хлое, прежде чем его взгляд опять вернулся к Джорджи. — Я думал, мы договорились, что вы будете называть меня Колин.

Она не ответила. Называть его Колином означало признать, что в отношении его она была не права.

— Не помню.

Он повернулся к Джорджи и пристально взглянул на нее. Она почувствовала, что и он пытается узнать всю правду о ней.

И она была недалека от истины.

Колин видел, что его подарок в какой-то степени стряхнул окутывавшее Джорджи безразличие, и теперь, более чем когда-либо, был намерен узнать правду о матери своего ребенка.

— Почему тем утром вы ушли, даже не попрощавшись?

Она растерялась от его вопроса. Она открыла было рот, чтобы ответить, затем закрыла его снова.

Она занялась одеялом Хлои. Когда наконец она нашла в себе силы ответить, это прозвучало довольно безразлично:

— Я предпочла бы не обсуждать это.

О, она прекрасно прикидывалась безразличной, но он видел, что ее дыхание стало неритмичным, а движения несколько хаотичными.

Он обошел стол.

— Я искал вас, пока не пришло время отплыть.

Она вскинула голову. «Правда?» — казалось, спрашивал ее шедший из самого сердца взгляд. Но вместо этого она произнесла:

— Не понимаю, зачем вам это было нужно. — Эти глаза, невозможно темные глаза, смотрели в сторону, потому что именно они открывали путь к ее сердцу. В них заключалась правда, которую она отказывалась признать.

«Господи, помоги мне», — подумал он, продолжая осторожно обходить вокруг нее, не желая двигаться слишком быстро, чтобы ненароком не испугать, как он сделал прежде. Все, чего ему хотелось, — это доказать, что ее безразличие было напускным и проведенная вместе ночь не была…

Она отступила на несколько шагов, пока не уперлась в массивное кожаное кресло, принадлежавшее предыдущему хозяину. Она вот-вот должна была упасть, когда Колин бросился вперед и поймал ее.

Поставив ее на ноги, он взглянул на ее босые ступни и улыбнулся.

— Помню, вы говорили, что туфли были источником вашей проблемы — держаться прямо, — сказал он. — Возьму на себя смелость предположить, что на самом деле проблема в ваших ногах.

Джорджи попыталась вырваться у него из рук, и когда ей это удалось, выпрямилась и разгладила ладонями юбку тщетно пытаясь держать себя под контролем.

Но Колин все понял. Хотя он обнимал ее всего секунду, он почувствовал, как бешено стучало ее сердце видел, как у нее на виске под нежной кожей бьется пульс. И когда он поцеловал ее перед этим… нельзя было не ощутить ее страстного, хотя и короткого ответа.

Она нахмурила брови, а рот сложился в решительную линию.

— Думаю,

самое разумное будет забыть нашу предыдущую встречу, капитан.

Она отстранилась и прижала руки к груди.

Беременность и материнство добавили пышности ее фигуре. Бедра стали более круглыми, лицо смягчилось. Грудь теперь стала объемной и немного потяжелела, тогда как прежде нуждалась в специальных подкладках и французском корсете, чтобы заполнить лиф платья. Однако то, что она стала матерью, очевидно, не укротило ее горячую натуру, ее чертовскую независимость.

— Забыть? — Колин снова сократил расстояние между ними. Он приблизился так, что их тела почти касались друг друга, почти соединились. — Я не забыл ни единого момента той ночи. Готов поспорить, и вы тоже. И снова прошу вас называть меня Колином.

Она покачала головой.

— Тогда прошепчите это имя. — Колина не заботило, как она произнесет его, лишь бы услышать ее голос.

Его преследовало воспоминание о том, как она выкрикнула его имя в ту памятную ночь их любви.

Не раз во время своего плавания поздно ночью, стоя на палубе, когда все уже спали и «Сибарис» мягко качался в сонных водах Средиземного моря, он мог поклясться, что слышал над волнами ее дразнящий голос, который плыл в воздухе сквозь мачты и паруса над головой и возвращался в темноту и к звездам, откуда он появился.

Как же он хотел, чтобы она произнесла его имя! Так же, как Одиссей жаждал услышать пение сирен.

— Колин, — повторил он. — Назовите меня по имени.

— Оставьте меня, — прошептала она. — Все тогда было неправильно. Неправильно и сейчас.

Стоя в нескольких дюймах от Джорджи, он протянул руку и коснулся ее щеки, пытаясь приподнять лицо так, чтобы можно было заглянуть ей в глаза.

Так, чтобы он мог прочесть в них правду.

— Той ночью не было ничего неправильного. Я был там, чтобы спасти вас…

«Да, он был там, чтобы спасти меня…» — пронеслось у нее в голове.

Он обнял ее, и на этот раз борьба была скорее показной, что Колин счел хорошим знаком.

— Немедленно отпустите меня, — запинаясь произнесла Джорджи. — Самое время выработать правила, как нам вести себя. А затем…

— Затем — ничего, — сказал он. — Пусть это будет нашим первым правилом.

Обхватив ее одной рукой за талию, он притянул ее к себе. Другая его рука поймала ее за подбородок и приподняла его, так что она смотрела прямо на него.

И тогда он увидел это. Темные огни, которые он запомнил с той ночи, жарко горели в ее затуманенном взоре. Пламя в них сказало ему гораздо больше, чем если бы она вслух призналась в своих чувствах к нему.

Эти глаза молили поцеловать ее.

И он так и поступил.

Джорджи вошла в каюту Колина, готовая начать военные действия, но она проиграла прежде, чем у нее оказалась возможность занять какую-то позицию.

Теперь, лишившись сердца — своего стража, она оказалась беспомощной в его руках, беззащитной под градом его поцелуев, и ее решимость никогда снова не произносить его имени развеялась как дым.