Ночь герцогини
Шрифт:
Джем незаметно толкнул ее локтем.
– Бедняге до смерти хотелось стать членом Королевского общества, да не удалось – его кандидатуру отвергли, – шепнул он. – Сочли, что миграции цикад – тема, не настолько важная, чтобы ею занималась академия. А он добрых семь лет ухлопал на то, что наблюдал за этими тварями.
– Возьмите, к примеру, Стрейнджа! – продолжал ораторствовать мистер Педдл. – Его тоже сделали членом Королевского общества – но благодаря его фундаментальным исследованиям, его смелым экспериментам с земноводными! Его вклад в науку трудно переоценить!
Гарриет, покосившись на Джема, выразительно вскинула брови.
– Несомненно!
– Это было, уже лет пять назад, – вмешался Джем. – Для меня эти исследования – дело прошлое.
Тем же вечером немного позднее Гарриет спросила Джема:
– Разве ты не горд тем, что тебя избрали членом Королевского общества?
– Горд?.. – Джем пожал плечами. – Не знаю. Вообще говоря, я куда больше горжусь тем; что самолично сконструировал мост через реку. Пять арочных пролетов, – хвастливо объявил он. – И больше сотни футов в высоту, представляешь?! – И расстелил перед ней чертежи.
– Какая красота! – ахнула Гарриет, восхищенно разглядывая один чертеж за другим.
Постепенно Гарриет начала понимать общественную ценность личности Стрейнджа. Ее пленили его изобретательность, пытливый ум и научные познания.
– А ты? Чем ты гордишься больше всего? – спросил ее Джем.
– Понимаешь, мировой судья городка, где я живу, страшный пьяница. Поделать с этим ничего нельзя. Поэтому я присутствую на всех заседаниях и беру на себя все обязанности судьи.
– Ты? – Джем подскочил от удивления и молча уставился на нее.
Его ошеломленный вид доставил Гарриет немалое удовольствие. Прошло немало времени, прежде чем он опомнился.
– Ну конечно! – пробормотал он. – Конечно, пьяницу судью заменяешь ты! Как же это я не догадался?!
Они говорили еще.
Она увлеклась и стала рассказывать то, о чем до этого не говорила никому: каким представляется ей мир, в котором они живут, с какими несправедливостями ей приходится бороться.
Как ни странно, оказалось, что Джему было интересно слушать ее рассказы о Сиббле, самом изобретательном мошеннике во всем Берроу.
– Это просто чума для нашего города, – сказала Гарриет. – Пока он на свободе, никто не может чувствовать себя в безопасности. А для него самого это что-то вроде игры.
Джем, слушая о его «подвигах», хохотал не переставая.
А ночь они снова провели вместе. Лежа рядом с Гарриет, Джем забавлялся – налив в бокал благородного бургундского многолетней выдержки, капал ей на грудь, после чего слизывал багрово-алые капли.
– Ты так и не ответила мне – и я до сих пор не знаю, – согласна ли, выйти за меня замуж? – вдруг спросил он. Они уже успели вместе принять ванну и снова забрались в постель.
– Что? – сонным голосом спросила Гарриет.
– Я просил тебя стать моей женой, – повторил Джем. Прядь темных волос упала ему на лицо, так что не видно было глаз. – Может, помнишь?
– Я… но ведь это же была шутка, верно? Разве нет? Гарриет затаила дыхание, ожидая ответа, но вместо этого услышала вопрос,
– Каким был твой муж? Расскажи мне, – вдруг попросил он.
– Ну… на завтрак он предпочитал овсянку, – смешливо пробормотала она.
– Я не это имел в виду.
– Он занимался со мной любовью совсем по-другому… не так, как ты, – если ты это имеешь в виду.
– Это я уже тоже понял. Расскажи то, чего я еще не знаю.
– Он любил шахматы, очень… наверное, больше всего на свете. Это была его страсть…
Джем молчал. Но теперь она уже знала его достаточно, чтобы догадаться, о чем он думает. Скорее всего, он уже успел сообразить, что ее муж любил шахматы куда сильнее, чем жену.
Гарриет молчала, не зная, что сказать.
– Мой муж покончил с собой, – наконец с трудом выдавила она.
Признаться в этом было мучительно – все равно, что резать по живому… Ощущение было такое, будто открылась едва зажившая рана, но Гарриет больше не могла держать это в себе.
– Так что советую хорошенько подумать, прежде чем делать мне предложение, – криво улыбнулась она. – Кое-кто из наших знакомых до сих пор уверен, что Бенджамин наложил на себя руки, потому что был глубоко несчастлив… со мной.
Вместо ответа Джем крепко обнял ее и молча прижал к себе. Так прошло какое-то время. А потом вдруг она услышала, как с его губ сорвалось одно слово… и не поверила своим ушам. Это было очень древнее, оставшееся от далеких англосаксонских предков слово… яростное ругательство, которого она в жизни от него не слышала.
Стена, которую она возвела собственными руками, чтобы держать его на расстоянии, внезапно дала трещину. А может, это была уже далеко не первая… и не только в этой стене, а и в той, другой, гораздо более мощной, которой Гарриет после самоубийства Бенджамина отгородилась от всего остального мира.
– Любимая… – хрипло проговорил Джем. Зарывшись лицом в ее волосы, он покрывал их поцелуями. И с такой неистовой силой сжимал ее в объятиях, что у Гарриет хрустнули кости. – Он был полным идиотом, этот твой муж! Впрочем, ты ведь и сама это знаешь, верно? Извини. Конечно, о мертвых не принято говорить плохо, и у меня нет никакого права…
Гарриет кивнула.
– Нет, Бенджамин не был дураком, – внезапно сказала она. – Просто… понимаешь, он был так несчастлив, что даже не вспоминал обо мне. В его сердце для меня не было места.
– Зато моим ты владеешь безраздельно, – прошептал Джем.
И сделал все, чтобы это доказать.
Глава 30
Свадьба, которую не ждали
19 февраля 1784 года
Гарриет, войдя в гостиную, застыла на пороге при виде нарядной сияющей Исидоры. Та была похожа на сверкающую яркими красками райскую птичку. Гарриет молча разглядывала подругу, а Исидора, весело щебеча, прижималась к Джему, словно он был деревом, на котором эта очаровательная пташка собиралась свить себе гнездышко, что тоже было довольно-таки странно и неожиданно.