Шрифт:
Двери камеры захлопнулись за Крамором с приглушенным лязгом, и он мысленно отметил, что лязг этот похож на звук капкана. Однако тут же его испорченный литературным ремеслом ум отметил, что это слишком банальное сравнение и, видимо, многие сидельцы, впервые попав в тюремную камеру, думали точно так же, а значит, мысли эти не являются оригинальными и не могут использоваться писателем-профессионалом.
Он прошел на середину камеры и огляделся. Интерьер оказался настолько аскетичным, что для его описания хватило десятка слов. Справа и слева
Достопримечательностью помещения было окно, рама которого находилась за решеткой. Но не это привлекло внимание. Мало ли зарешеченных окон в городе. Это почти полностью было закрыто железным коробом.
Крамор не в лесу рос и понимал назначение такого короба: детство прошло в небольшом городке на тридцать тысяч жителей, где сидел каждый четвертый мужчина, а каждый третий малолетка стремился попасть в колонию как можно раньше. Потому что только она могла дать путевку в криминальный мир уголовных авторитетов, ибо в никакой другой слой общества эти мальчишки в силу своего воспитания пройти не могли, во-первых, и незнания ничего о других социальных слоях, во-вторых.
Короб не позволял задержанным переговариваться друг с другом, а главное, перебрасывать или передавать через окна записки, а также предметы, запрещенные в тюрьме.
Мужчина сел на нижние нары и еще раз огляделся. Однако новый ракурс не прибавил ничего нового. Между тем шок от случившегося понемногу отпускал, и в голову пришла оригинальная, как он полагал, мысль. Поднялся с нар, подошел к дверям и постучал. Почти сразу услышал шаги, кто-то остановился за дверью, открылась кормушка, и ленивый голос контролера произнес.
– Чё надо?
– А постельные принадлежности?
– Суточным не положено.
– А я суточный?
– Будешь им, – был ответ, и кормушка захлопнулась.
– А можно на «вы»? – спросил Крамор.
– Можно, – ответил голос, приглушенный толстой дверью, – но не нужно.
– Логично, – произнес задержанный, походил какое- то время по камере и вновь уселся на нары. – Да, твою мать, – произнес он, – сходил за пивом…
Впрочем, за пивом он, как герой известного анекдота, не ходил, а вышел прогуляться по городу без всякой цели. Так поступал много раз в своей жизни в надежде встретить что-нибудь заранее не запланированное, а потому оригинальное, то, что может пригодиться при написании очередного опуса.
И сегодня сие свершилось, но ничуть не порадовало. На площади Якуба Коласа возле памятника классику белорусской литературы стояла небольшая группа людей и слушала разглагольствования оратора, которые сводились в основном к некоему обещанию расправиться от Белостока до Смоленска с некими холуями.
Чуть поодаль от этой группы стояла толпа побольше, как догадался Крамор, это были любопытствующие.
И чего было не остаться среди последних? Нет, он преодолел пространство, отделяющее зевак от участников, остановился рядом с парнем в желтой куртке и стал слушать оратора. Стало интересно, кто же входит в состав так называемых холуев и как с ними будут расправляться
Автобус с ОМОНом подъехал бесшумно, и, так как Крамор оказался крайним, причем в прямом и переносном смысле этого слова, в салон попал первым, несмотря на попытки объяснить ребятам в черных масках, что он всего лишь любопытствующий.
Парень в желтой куртке очутился на сиденье рядом, и это было хорошо. Сидячие места быстро закончились, всех остальных омоновцы довольно жестко усаживали на пол.
– Что произошло? – спросил Крамор парня в желтой куртке.
Но тот приложил палец к губам и кивнул в сторону стража порядка, который возвышался в проходе салона над сидящими на полу задержанными, как великан над карликами. Мало этого, грозил Крамору дубинкой.
– Они не любят, когда переговариваются, – шепотом произнес парень, когда омоновец отвернулся.
Стало понятно, что парень в такой ситуации не первый раз.
Потом была поездка по городу, унизительная процедура досмотра и установления личности и, наконец, камера.
Посидев немного, Крамор улегся на нары, подложив руки под голову.
Как такое могло случиться, почему он, никогда не проявляющий ранее интереса к политическим митингам, шествиям, пикетам, вдруг оказался в центре одного из них и, мало того, был задержан как активный участник, о чем заявил сотрудник милиции, оформлявший задержание.
Впрочем, теплилась надежда что кто-то другой, более компетентный, разберется со всем этим или, того лучше, повезут на суд и там, конечно, поймут, что он не участник акции, а просто зевака, проходивший мимо и задержавшийся около митингующих дольше обычного.
Затем попытался представить себя на собрании, где в центре за столом сидит председательствующий и ведет процесс. Но из-за того, что никогда не был на реальных судебных заседаниях, у него это не получилось.
Зато в воображении мгновенно возникла картинка, где действительно был председательский стол, за которым сидел старый судья, в цивильном костюме, а на руках его были белые перчатки с длинными раструбами.
– А давайте выслушаем обвиняемого, – сказал судья, – и только потом повесим, ибо если повесим его сразу, то не сможем выслушать.
Взрыв угодливого хохота последовал за столь пошлой шуткой. Судья удовлетворенно хмыкнул.
– Итак, – произнес он, – как вы оказались в месте проведения несанкционированного митинга?
– Господин судья, – сказал Крамор.
– Зовите меня – Ваша честь.
– Ваша честь, я оказался там совершенно случайно, проходил мимо и заинтересовался тем, что там происходило.
– И что же, по вашему мнению, там происходило?
– Ваша честь, я так и не понял…
– Все ясно, – произнес судья, – обвиняемый не желает признавать очевидный факт и пытается ввести суд в заблуждение… Шанс, который был предоставлен, он не использовал…
Раздался звук открывающейся кормушки, и голос контролера произнес:
– Днем лежать запрещено. На первый раз… прощаю. Крамор понял, чего от него хотят, сел на нары, и кормушка тотчас захлопнулась.
Возвращаться к проигрыванию ситуации в суде не хотелось, тем более это был суд восемнадцатого века, который воспроизводился на основе знаний Крамора о ситуации, сложившейся тогда в будущих Соединенных Штатах Америки.