No Name

Курков Андрей Юрьевич

Разворачиваясь, официантка сладко проговорила: "Слонятина..."

Потом она поднесла нам еще кусочки лимона и черничный напиток.

– Ты знаешь, Казмо, кажется, согласился!
– сообщил радостным голосом Вацлав, покончив со своим куском слонятины.

– Да?!
– сыграл я удивление, не желая расстраивать друга тем, что новость эта мне знакома.

– Ага!
– подтвердил Вацлав.

Потом подвинул к себе чашечку кофе с медом и пригубил.

– И когда он вступит в должность?!
– поинтересовался я.

– Ну, это не

совсем просто...
– Вацлав облизал губы.
– Во всяком случае сегодня или завтра Айвен сообщит всем нам дату...

Я добрался до своей чашечки кофе и воспользовался ею, как поводом продержать недолгую паузу в разговоре, обдумывая свою ситуацию с написанием гимна.

И тут совершенно некстати Вацлав спросил:

– А как там у тебя с гимном?!

Мне ничего не оставалось, кроме как сказать:

– Плохо...

– Почему?
– искренне удивился Вацлав.
– Ведь гимн - это просто песня!

Я, допив кофе, принялся объяснять ему природу всех трудностей, которые усложняли работу над гимном, а вместе с этой работой усложняли мою жизнь.

– Но послушай, - кивая, произнес Вацлав.
– Если так трудно, то просто поищи что-нибудь из уже написанного. Ведь полно случаев, когда гимном становится какая-нибудь древняя песня...

Эта идея мне понравилась. Я сразу же попытался вспомнить что-нибудь из песен, но в этот момент к нашему столику подошел парень, про которого я знал лишь то, что он - венгр, и, нагнувшись к уху Вацлава, что-то прошептал. Потом отошел.

– В три часа собираемся в кафе у Ирины, - сказал мне Вацлав, отвечая на мой вопросительный взгляд.
– Будет серьезный разговор.

Новость о серьезном разговоре меня поразила меньше, чем то, как он назвал это кафе. "У Ирины"?! Я-то думал, что только мне известно ее имя, но выходит, что... Хотя, может быть, я снова преувеличиваю. Ведь Вацлав видел меня с нею, когда мы первый раз говорили о ее жизни... Не мы, она говорила, конечно... И он, зайдя, прервал своим появлением наш разговор... Ну ладно, у Ирины, так у Ирины.

Договорившись о встрече, мы встали из-за стола. Вацлав вышел на улицу, а я, подойдя к официантке, озадачил ее вопросом:

– Извините, - обратился я к ней, дружелюбно улыбаясь.
– Не мог бы я взять с собой один кусочек мяса... слонятины?!

Она бросила на меня любопытный взгляд.

– Вам понравилось?! Вы могли бы и здесь съесть еще одну порцию, хотя, честно говоря, это не молодая слонятина...

Я терпеливо улыбался ей в лицо и это возымело действие: она зашла на кухню кафе и вынесла мне кусок мяса, пожалуй, вдвое больше того, что съел я за завтраком.

Я взял со стола салфетку и, завернув в нее мясо, вышел на улицу.

Выходя, я не оглядывался, хотя и ожидал ее вопрошающего взгляда вослед мне.

Идея, которая пришла мне на ум, не была уж настолько странной, но именно в тот момент я почему-то подумал, что она не совсем обычна.

Неся кусок слонятины в правой руке и ощущая его увесистость, я шагал по уже знакомой мне "неаккуратной" аллее в сторону

заброшенного ботанического сада. Шел я, конечно, не к заморским цветкам и деревьям, а немного дальше. Я шел в "сад выбеленных костей" - именно так поэтически назвал я для себя то место, пребывание в котором так быстро перечеркнуло мое тогдашнее настроение. Я шел в вымерший зоосад, чтобы покормить единственных его обитателей - серебристых волков. Я шел и думал о гимне, но теперь я уже не пытался жонглировать звонкими словами. Я думал о уже написанных песнях и для начала перебирал в памяти песни о любви, ибо были они, как мне казалось, ближе по смыслу к будущему гимну, чем военные марши и прочие нервно-паралитические песнопения, обычно исполняемые мужским или смешанным хором.

Осталось позади раскидистое фиговое дерево, под которым я пил вино из одного стакана с будущим президентом. Хорошо бы, чтобы дерево это жило подольше!

Песни о ревности и о несчастной любви я откинул сразу. Я даже не предполагал, сколько подобного мусора хранится в моей памяти.

А вот и ржавые заборы, разбегающиеся направо и налево от меня, прячущиеся в кустах и деревьях и умудряющиеся даже ржавчиной своей маскироваться под цвет коры старых кипарисов.

Здравствуйте, Эуфорбии и Артензии! Я, ей богу, чуть не произнес этого!

И снова, кружа по нижней тропинке ботанического сада, я думал о любви, о песнях, ей посвященных. И опять мне не нравились их слова, я не верил в искренность этих слов и постепенно приходил к мысли о ложности моих поисков. Ведь искренность и чистоту нельзя встретить в таких песнях, исполняемых накрашенными страдальчески кривляющимися певицами и напудренными, выглаженными до блеска певцами.

Передо мной засияла уже знакомая надпись, запрещающая кормить животных. Я, ведя себя совершенно по-детски, поднес поближе к этой надписи завернутый в салфетку кусок мяса, словно хотел, чтобы надпись понюхала и поняла, как я к ней отношусь. А потом зашагал вдоль вольеров.

Уже показалось впереди, в знакомом вольере, движение, и я прибавил шагу.

И внезапно вспомнил одну песенку, которую частенько по утрам напевал себе под нос Айвен. Вспомнил и остановился, пораженный. Ведь слова этой песенки я знал и раньше. Наверно не все, но припев - точно! И эта песня возникла в тот момент передо мной, как единственно верный путь к спасению, как что-то совершенно живое. И, наверно, не только потому, что эта песня была детской. Хотя, если и говорить о чистоте и искренности, то надо говорить о детях.

И так я стоял, не дойдя нескольких шагов до волков, почуявших приближение кого-то чужого и нервно разшагивавших вдоль ржавых решеток вольера.

А я вдохнул побольше воздуха и негромко запел, прислушиваясь одновременно и к своему голосу, совершенно не музыкальному, и к словам, чтобы еще раз удостовериться в своей правоте.

– Пусть всегда будет солнце, - пел я, держа кусок мяса уже в обеих ладонях.
– Пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!!!