No Name
Шрифт:
Айвен сожалеюще причмокнул языком.
Я обернулся к нему.
– У меня на родине за такое количество макулатуры можно получить три загранпаспорта!
– сказал он, негромко возмущаясь.
– Три загранпаспорта?!
– Я посмотрел на соседа как на немножко больного человека.
– Да, - он пожал плечами, не понимая, что меня собственно удивляет в его словах.
– У нас не хватает бумаги на паспорта и поэтому, если ты хочешь ехать за границу - надо сдать 60 килограммов хорошей бумаги. А после этого тебе за день
Танец продолжался, но песня теперь звучала другая. И книги, сгорая, почему-то распространяли по площади запах горящих автопокрышек.
– Дорогое издание, - пояснил кто-то из европейцев, - корешки на каучуковой основе...
– А ты что, издателем был?!
– переспросили этого умника.
– Нет, переплетчиком, - ответил он и на этом разговор прекратился.
– А хоть что там сжигают?!
– не утерпел и спросил я у ребят, стоявших рядом.
– Какую-то неправильную книжку про Аллаха, - ответил мне низенький парень с вытатуированным якорем на предплечье.
– А что будет потом?
Что будет потом, парень не знал.
– Пионерский костер!
– мечтательно, словно вспоминая что-то дорогое сердцу, произнес Айвен.
– Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры, дети рабочих...
Последние слова он уже пел.
А я спросил его: что такое пионеры? Это какое-то особое название детей рабочих?!
– Нет, - он махнул рукой, - это детская политическая партия на моей родине. И тут же продолжил эту, судя по всему, детскую песенку: - Близится эра светлых годов. Быть пионером всегда будь готов...
– Забавные слова, - заметил я, - если "мы уже пионеры", то зачем надо быть готовым еще раз быть пионером?!
– Ты этого не поймешь!
– сказал Айвен мягко, стараясь не обидеть меня.
Книги догорали, но теперь зрители тащили и бросали в огонь сухие ветки кипарисов. Темнело. Хоровод разошелся, но теперь возле костра включили магнитофон и подыскивали мелодию повеселее. Наконец нашли и врубили ее на полную мощь двух колонок. Тут же и арабы, и многие из европейцев ударились в танец.
Я отошел на край площадки, освобождая пространство для танцующих. Ко мне приблизился Вацлав. По его лицу было видно, что настроение у него скверное.
– Во всем этом меня радует только одно, - сказал он упавшим голосом.
– На этот шабаш не пришел генерал Казмо!
– Да, - подумал я.
– А ведь генерала действительно не было. Ну что ж, будущий президент должен беречь свою репутацию и не посещать сомнительных праздников...
На следующее утро в городе здорово пахло гарью.
Этот запах просто ворвался в наш номер, как только я распахнул окно. Удивительно, что Айвен не проснулся. Будь я на его месте, я бы мигом вскочил, подумав, что в гостинице пожар.
Но сосед мой негромко сопел, уткнувшись в подушку.
– В принципе, ему это не страшно, - подумал я, вспомнив
Уже выходя из номера, я чуть было не упал, споткнувшись о два посылочных ящика, оставленных почтальоном под нашей дверью.
Хорошо все-таки иметь родственников, которые заботятся о тебе, что-то присылают, пишут письма...
Город еще спал - я даже не знаю, почему я проснулся так рано в то утро.
Было так тихо, что я застыдился звука своих шагов, гулко разносившегося по улице, и старался ступать мягче.
Уже изученной улочкой, ведущей вниз, я шел к набережной.
Солнце только-только стало опускать свои лучи с крыш домов на окна вторых и третьих этажей - теперь там, наверно, начинали просыпаться люди.
А набережная была пустынна, и море, стараясь не шуметь, плескалось рядом с песочным берегом.
Солнце тяжело и величественно поднималось над горизонтом и мне показалось, что я вижу, как оно поднимается. Я даже чуть повел головой вверх через какую-то минуту - словно провожал взглядом светило, стремящееся занять свое царское место на небесном троне.
На горизонте виднелась малюсенькая точка какого-то рыбацкого баркаса. Жаль, не было у меня ни подзорной трубы, ни бинокля. А так хотелось приблизить к себе этот баркас и посмотреть на рыбаков, на их улов.
Баркас уходил вправо, вдоль линии горизонта, и точка его постепенно растворялась в этой линии. Я повернулся спиной к морю и посмотрел на гору - она вся была в солнечном свете и зелень деревьев своей яркостью ослепляла меня.
И снова пришли мысли о гимне, а с ними - и мысли о человеке, для которого и о котором этот гимн должен быть написан. И мысли эти не были мне приятны. Но, терпеливо задумавшись, я снова искал слова, а слова словно избегали меня. И было тихо вокруг, и в городе, и над городом. А потом, буквально через несколько минут, странный звук перечеркнул тишину, раздавшись у меня за спиной. И я, напуганный, резко обернувшись, увидел мужчину лет сорока в черном рабочем комбинезоне с метлой в руках. Метла ритмично шуршала по асфальту набережной, а мужчина на мгновение остановив на мне свой, как мне показалось - грустный, взгляд, сам не остановился и продолжал двигаться вдоль набережной.
Я еще долго смотрел ему вслед, а солнце тем временем поднималось и проснувшийся город шумел обувью спешащих к завтраку героев. Горизонт был чист. Мне тоже захотелось поесть и я покинул набережную.
В кафе мне повезло - я сел за один столик с Вацлавом. Собственно, мы были одними из первых посетителей и поэтому могли рассчитывать на самую свежую еду.
Кусок мяса, довольно большой, политый зеленоватым мятным соусом, занимал больше половины широкой тарелки. Я уже не буду говорить подробно о гарнире, чтобы не приняли меня за француза. Но я видел, как Вацлав посмотрел на свою, точно такую же порцию. Клянусь, что и его глаза блеснули.