Никон
Шрифт:
Алексея Михайловича тоска в Думе разбирала, по умным глазам тосковал.
Может, и Никона полюбил за один только огонь в глазах. Поглядишь на него, и сразу видно — живет человек. Иные-то за всю жизнь от дремы так и не очнутся.
Алексей Михайлович, вспомнив Думу, где вот уже третью неделю велись неторопливые разговоры о войске, вооружениях, предполагаемой силе польского короля, о возможном количестве войск, своих и чужих, о казаках Хмельницкого, о крымском хане… вспомнив все эти важные тайные
Он взял свою тетрадочку, ставшую ему дорогой, заветной. С удовольствием перечитал первую страницу:
«Как оберегать истинную и православную христианскую и непорочную веру, и святую соборную и апостольскую церковь, и всех православных христиан и недругу бы быть страшну и объявить бы себя, великого государя, помощию всещедрого Бога и Пресвятые Богородицы и молитвами всех святых, поспешением в храбрстве и в мужестве к ополчению ратному, такоже бы и людей своих объявить в ополчении ратном храбрственно и мужественно».
Прочитал, улыбнулся, открыл чистую страницу и написал: «Призвав к себе разрядных, великий государь приказал сказать всему своему царскому синклиту свое государское повеление — боярам, и окольничим, и думным людям, и стольникам, и стряпчим, и дворянам московским, и жильцам, и дьякам, и всему своему государеву двору, чтобы были готовы к его государеву смотру со всею службою».
Написал и подумал: «А Милославского нельзя теперь за границу посылать. Здесь он нужен. Кому еще доверить устроение войска? Он все-таки из тех, кто в Думе не спит».
И еще подумалось: «Мастеров ратных ухищрений надо из-за границы переманить. А посылать за немцами самих немцев нужно. Они друг с другом скорей столкуются».
Проснулся Алексей Михайлович, и все в нем обрадовалось пробуждению, душа и тело. Потянуло его под ясное небо, и, сам еще не понимая, что ему надобно, велел позвать Матюшкина.
На месте, однако, не усидел, вышел на Красное крыльцо и совсем взбодрился.
Небо тугим до звона парусом взлетало над Москвою, и солнце, еще такое молоденькое, только-только хватившее первый ковшик весенней браги, каждому ставило на лицо свою печать.
Стрелецкий полковник Артамон Матвеев, завидев государя, поклонился издали, с нижней площадки, потом, взойдя на первую ступеньку, и со второй тоже поклонился.
— Иди сюда! — позвал его нетерпеливо государь.
Они росли вместе. Артамона определили царевичу Алексею в товарищи, вместе с Ртищевым и Матюшкиным, еще в 1638 году. Отец Матвеева родовитостью не блистал и большого состояния нажить не умел, но был он человеком честным, преданным и умным. Посылали его
Сына своего Матвеев учил всякому доброму знанию, какое только водилось в Москве. Теперь Артамону было двадцать восемь лет, он давно успел привыкнуть к полковничьему званию, а надежды на большее у него и быть не могло, хоть и друг царю. Великие государственные службы — привилегия боярства.
— Артамон, ишь ты румяный какой! — радовался приятелю царь, и ему вдруг пришло в голову созорничать.
Тут и Матюшкин со Ртищевым как раз подоспели.
— А поехали-ка, ребятки, по гостям! — У Алексея Михайловича в глазах запрыгали светлые зайчики.
— Так ведь пост, — сказал нерешительно Ртищев.
— Вот и поглядим, чем ныне православные угощаются!
Царь, удивлявший иноземцев величавостью, своих до оторопи пугал невесть откуда бравшейся проворностью. В Кремле думные да приказные только еще всполошиться успели, а царя уже след простыл.
Сперва закатились в хоромы боярина князя Михаила Петровича Пронского. Боярские слуги еще на царя глазами хлопали, а он, встречи не ожидая, — на крыльцо, да в сени, да в горницу.
Князь Пронский так и подскочил! Во рту кус пирога, да такой маленький, обеими руками боярин за кус тот держится. Поперхнулся, раскашлялся, из глаз слезы градом. Царь первый к боярину подскочил, треснул по горбу, выбивая застрявшие крошки, и сам же ковшик поднес с медом. Боярин глотнул и, крутя виновато головой, пропавшим голосом сипел:
— Ох, спас ты меня, батюшка государь!
— День на обед, а ты все завтракаешь! — укорил боярина Алексей Михайлович.
— В церкви с утра стоял! — оправдывался Михайла Петрович.
— Пироги-то, чую, с мясцом!
— Медвежатинка, — объяснил простодушно князь и спохватился: — Твой, государь, дохтур поститься мне никак не велел ради мово слабого здоровья. Вот и отмаливаю…
Щеки у боярина были красные, налитые.
Алексей Михайлович озаботился, приложил ладонь к боярскому круглому пузу.
— Не урчит?
— Урчит, великий государь! Выпью квасу, как пес цепной рыкает. Домашние аж пугаются. Рры-ы! Ры-ы-ы! Сам вздрагиваю.
Алексей Михайлович поднес к носу ковшик, понюхал.
— Благодатный запах-то!
— Да у меня меды ого-го! — Пронский так и просиял.
— А я, грешным делом, весь Великий пост на хлебе да квасе, — сказал царь. — Ну, кушай на здоровье, Михайла Петрович. Мимо ехал, дай, думаю, проведаю!
И царь пошел из светлицы, а Пронский только руками взмахнул:
— Да как же так! Без угощенья-то!
Кинулся вслед за царем, а тот уже в возок погрузился — и только снег из-под копыт!
Боярин князь Иван Андреевич Голицын — ел.