Никон
Шрифт:
— А я-то все завидую твоим белилам! — призналась Федосья Прокопьевна. — А они вон на чем.
— Домой будешь уезжать, я тебе отсыплю. А саккос одним белым надо изукрасить, — сказала Татьяна Михайловна. — Белый все-таки самый благородный.
Саккос предназначался для Никона. Царица вознамерилась поднести его патриарху перед Пасхой, чтоб на праздничной службе патриарх блеснул обновой.
— Отдохнем, — предложила царица, поднимаясь. — В глазах уже рябит.
Подошла к иконам, хотела перекреститься да и вспомнила про Никонову «память»,
— Ну-кась, как это? Научи! — Мария Ильинична подала руку Федосье Прокопьевне.
Та сообразила, что от нее хотят, и, пригнув два выставленных царицыных пальчика, указательный и средний, присовокупила к ним большой.
Царица с сомнением поглядела на свою руку.
— Пускай сам этак молится! — Подняла два пальца: — Этак-то величавее!
— А по мне, в три перста удобней! — возразила Татьяна Михайловна. — Константинопольский патриарх Афанасий, что на днях приехал, благословил Никона за троеперстие. В греческой стороне все так молятся.
— Ну, не знаю! — сердито сказала царица. — В два перста все предки наши молились и были святы. Теперешним грекам перед Русью заноситься-то больно нечем. Да только мы сами дураки. У всякого Якова готовы учиться. А уж давно пора, и грекам особенно, пример с нас брать. Наше благочестие ихнему не чета, они двести лет под басурманами.
— От дворовых я слышала… — вставила словечко Федосья Прокопьевна да и прикусила язычок.
— Ну, чего уж там, говори!
— Прости, матушка государыня! — Федосья Прокопьевна зарделась. — Не про все ведь надо языком лаять, что в уши набилось. С языка слетело.
— Гляжу, и ты у меня дворцовым мудростям научилась! — обиделась царица.
— Ох, Господи! Да скажу я! Скажу! Хоть и дерзкие больно слова. Дворовые говорят, что патриарх кукишем велит креститься, — сказала и затаилась, ожидая гневного окрика.
Мария Ильинична сложила пальцы по-новому.
— Похоже ведь… Чего нам в покое не живется?
— Так ведь неправильное было знамение, — сказала холодное, но уместное Анна Михайловна. — На самом Афоне в три перста крестятся, и в Киеве, и сам константинопольский патриарх.
— Твой константинопольский патриарх сломя голову в Москву прибежал. Султан-то его чуть не вздернул. — Царица грозно повела глазами. — Константинополь Москве — не указ.
Анна Михайловна смиренно поклонилась.
— Истинная правда, матушка царица. Я ведь что говорю! Как наш пресветлое солнышко государь скажет, так и будет.
Царица вздохнула. Алексей Михайлович совсем переменился. По ночам книжки читает, махонькую тетрадочку завел, тайные записи записывает.
И еще раз вздохнула — креститься Алексей Михайлович стал по-новому. Когда не забудется. А как забудется, как душой с молитвою сольется, так уж и по-старому.
На царя и впрямь напала охота читать. Шел Великий пост, самое время для благочестивых раздумий над текстами святого Писания, но в том-то и дело — читал
Безвозвратно миновало время, когда иностранные резиденты доносили об Алексее Михайловиче: «Их царское величество до сих пор не в городе, а большею частью развлекается вне его, в нескольких верстах, то в одном, то в другом месте, со своей супругой».
Алексей Михайлович ныне и дьяков сам слушал, и в Думе сидел прилежно. Однако более всего он теперь полюбил ночные часы, когда оставался наедине со своей тетрадочкой и с новыми для себя книгами.
Ах, какую радость доставил ему нынче князь Долгорукий! Подарил свеженький фолиант — «Книгу о селитреном варенье и о пороховом деле, 7161 году, что поднес великому государю боярин Юрьи Алексеевич Долгоруковос».
Рядом с этой книгой лежало две других, уже прочитанных и продуманных, — «Книга о наряде и о огнестрельной хитрости» и «Роспись образцовым артолорейским пушкам со всякими запасы, что к такому строению надобно».
Почитывал государь и две старые свои книги: «Учение и хитрость ратного строения» — немецкий устав, переведенный и изданный в Москве по его собственному указу, и ту, что называлась «Книга судебная и о ратном ополчении и о всяких урядствах, 114 году, переведена с немецкого языку на русский язык при царе и великом князе Василье Ивановиче всеа Росии». Книга царя Василия Шуйского была полезна и не хуже других, но Алексей Михайлович испытывал к ней недоверие. Царь Шуйский все войны проиграл вчистую.
Иное дело Иоанн Грозный!.. Хоть и у него не все заладилось, однако и противник перед ним стоял другой. Шуйский казачьих шаек не одолел, а царь Иоанн с самой Европой силой мерился. И немало преуспел. Великие крепости, испытав его силу, почтительно складывали перед ним свое немецкое прехитрое оружие.
Почитав книгу Долгорукого о пороховом деле, Алексей Михайлович отложил ее и снова перечитал грамоту о том, «как великий государь царь и великий князь Иоанн Васильевич с сыном своим Иоанном Иоанновичем изо Пскова изволили итти войною и полки отпустить под немецкие городы, и те городы имали и ково в тех городех воевод оставляли».
Читал о былом, думал о будущем, а перед глазами стояло нынешнее.
Днем в Думе Алексей Михайлович не столько слушал, что говорили, сколько глядел на своих бояр.
Многие тут сидели уж лет по пятнадцати — по двадцати. Ко всему привыкли и ко всякому делу были скучливы. Старцы князь Алексей Михайлович Львов да Иван Петрович Шереметев спали без зазрения совести. Другой старец, Иван Васильевич Морозов, четки перебирал. Давно уже подумывает о монашеской жизни, ему земные дела как снег на шубе — стряхнул, и нет его. Волконский с Мосальским все заседание про свое шептались. Лыков, чтоб не обременять голову государевыми заботами, научился особому взгляду. Спроси его о чем, зашибешься о непробиваемое.