Николай II
Шрифт:
«Большевики объявили о смерти императора и опровергли смерть других членов императорской семьи и их окружения. Они сделали все для того, чтобы обмануть общественное мнение. Так, например, 20 июля, через три дня после преступления, из Екатеринбурга был официально отправлен поезд и громогласно заявлено о том, что с ним отправлена заключенная императорская семья. На самом деле в этом поезде, направлявшемся в Пермь, находились лишь мадемуазель Шнейдер, чтица и приятельница императрицы, графиня Тендрякова, «дядька» Нагорный, лакей Волков и Трупп. Все, за исключением одного из слуг, которому удалось случайно бежать, были расстреляны неподалеку от Перми 22 августа 1918 года.
Это опровержение должно навсегда положить конец всем постоянно возникающим слухам и вымыслам — во всех случаях появляющимся из большевистских источников, — согласно которым царь якобы все еще жив. Одна из статей подобного характера появилась в Москве 17 декабря 1918 года. Литвинов (Финкельштейн) признал в Копенгагене убийство некоторых членов царской семьи и отрицал убийство других. В апреле 1920 года в одной из немецких газет появилось сообщение якобы немецкого военнопленного о том, что он присутствовал во время убийства одного Николая II…
Причина этих тенденциозных слухов вполне очевидна для тех, кто знает русскую душу: внести как можно больше путаницы, противоречий, страхов и суеверных надежд в умы, и без того потрясенные и встревоженные до самых своих глубин».
Это свидетельство в значительной степени опровергается документами, опубликованными позднее. Так, например, А. Волков был жив 23 августа 1919 года, когда его допрашивал в Омске Соколов, и его показания находятся в архиве (см. Росс, док. № 256), если только они не вымышленные. К. Нагорный был действительно расстрелян, но в мае или начале июня 1918 года, то есть до казни Романовых (см. Росс, док. № 15).
Наконец, графиня Радзивилл, до которой дошли заявления генерала Дитерихса, сообщила 11 июля 1920 года корреспонденту газеты «Сан-Франциско санди кроникл», который попросил ее рассказать о событиях
Американская газета задавала такой вопрос: «Была ли действительно убито императорская семья? Доказательства ее убийства неубедительны».
И тогда распространились слухи о том, что, возможно, спаслась вся императорская семья. В работе, написанной в 1920 году и посвященной Ж. Клемансо, сотрудник французской военной миссии в Сибири майор Лази писал:
«12 мая 1919 года я выехал из Екатеринбурга вместе с генералом Жаненом, одним из начальников французской военной миссии в России, и прибыл в штаб генерала Пепеляева… Я рассказал одному из его лейтенантов, что побывал в доме Ипатьева, что мне рассказали о смерти царя и всей его семьи. Но я записал в своей записной книжке: «У меня осталось недоверие к изложенным мне фактам».
— Вы сомневаетесь в смерти императорской семьи, и вы правы, — сказал он мне.
И он прочитал письмо кого-то из членов его семьи:
«Апрель 1919 года… Император находится здесь! Как этому поверить? Думаю, что ты поймешь это так же, как поняли мы. Если это подтвердится, то Христов день будет для нас особенно ярким и радостным праздником…»
А затем и другое письмо, написанное несколько дней спустя:
«В последние дни мы получили подтверждение в том, что те, кого мы любим, здоровы. Благодарение Богу».
Однако 24 марта 1920 года заместитель начальника бюро при Государственном совете, бывший представитель французской военной миссии в Екатеринбурге Болифо написал мне следующее:
«Вы просите меня напомнить вам разговор, который происходил между нами в мае 1919 года на платформе вокзала в Екатеринбурге, я искренне верил в ту драму, которая мне была рассказана, однако я никогда не мог получить прямые доказательства. Я тем не менее начал сомневаться, после того как прочитал официальный доклад судебного следователя…»
«В конце концов, — пишет Лази, — после второй поездки в Екатеринбург я поверил в смерть царя… Ведь там на стене написаны по-немецки слова: «Этой ночью император был расстрелян»… Если бы была расстреляна вся семья, вероятно, об этом было бы указано в надписи [30] .
Я могу поверить, что убийцы сумели уничтожить один труп, но непостижимо, как они смогли бы уничтожить тринадцать тел! К тому же я не верю, что можно было захоронить, затем извлечь и снова захоронить в различных местах тела жертв, как это утверждает Кухтенков…
— Нет, — сказал мне судья, — они были сожжены.
— Ах, так, — сказал ему я. — Эти сведения вам мог сообщить, конечно, непосредственный свидетель… Что же он вам сказал?
— Увы, — ответил мне мрачно судебный следователь, — он умер от тифа, ничего не сообщив».
30
На самом деле на стене был написан следующий текст:
«Belsatzar ward in selbiger Nacht von seinen Knechten umgebracht».
«И в эту самую ночь Валтасар был убит своими подданными».
В оригинале у Гейне — Belsazar здесь переделан в Belsatsar. Эти стихи по крайней мере означали, что написавший причастен к немецкой культуре, а значит — какой-либо военнопленный или латыш. Он упоминал о казни царя, его одного. Знал ли он, что казнь была совершена или что она, возможно, совершена? Эти слова о казни не означали ли того, что исполнители ее не пытались скрыть свои имена? Доказывают ли они, что царь был казнен на этом месте?
Все живы или все мертвы? Сожжены или обезглавлены, как утверждает Эссад Бей, который передал из Москвы следующее показание иеромонаха Илиодора:
«Однажды мне надо было явиться в Кремль к Калинину (Председателю Исполнительного Комитета Советов), чтобы обсудить с ним вопрос о важной религиозной реформе. Когда я проходил по темному коридору, сопровождавший меня человек неожиданно открыл дверь небольшой потайной комнаты. Я пошел туда. На столе под стеклянным колпаком находилась голова Николая II. На месте левого глаза была глубокая рана. Я застыл на месте».
«Отрубленная голова была привезена в Москву, — говорит Эссад Бей, — по приказу Уральского Совета проституткой Гусевой, любовницей одного из предполагаемых убийц. Нервы простодушной молодой женщины, которая везла голову последнего царя, не выдержали. Она потеряла рассудок. Зимою, босая, в рубище, с развевающимися по ветру волосами, она бродила по улицам Москвы, собирала вокруг себя толпу и рассказывала о том, что она привезла коронованную голову в святой город, где свершилась коронация. Она была расстреляна, и с ней вместе исчезла эта легенда».
В этом тексте, словно взятом из хроники времен Ивана Грозного, есть несколько деталей легендарного свойства: отрезанная голова, темный коридор, проститутка, бродящая по улицам, безумие…
Сказанное, однако, подтверждается двумя свидетельствами: генерала Дитерихса и его друга корреспондента «Таймс» Роберта Вильтона, которые писали, что «Юровский забрал с собой все головы, когда он уехал в Москву».
В 1924 году было наконец напечатано заключение следователя Н. Соколова «Убийство царской семьи», в нем упоминалось имя организатора убийства:
«Расстрелом руководил еврей Яков Юровский, бывший фотограф, потом фельдшер и член Уралсовета. Рабочих, членство которых в Совете сначала предполагалось, заменили люди из Чека, в основном — латыши».
В книге Соколова содержится рассказ об обстоятельствах казни согласно показаниям заводского рабочего Павла Медведева, «единственного свидетеля-очевидца». Мы сравним его показания с сообщением большевиков о казни.
Показания Медведева, данные им следователю Сергееву и изложенные затем следователем Соколовым, мы приводим полностью. Далее будет видно, как наличие этого показания и его содержание были подвергнуты сомнению.
«Вечером 16 июля я вступил в дежурство, и комендант Юровский в восьмом часу вечера приказал мне отобрать в команде и принести ему все револьверы системы наган. У стоявших на постах и у некоторых других я отобрал револьверы, всего 12 штук, и принес в канцелярию коменданта. Тогда Юровский объявил мне: «Сегодня придется всех расстрелять. Предупреди команду, чтобы не тревожились, если услышат выстрелы». Я догадался, что Юровский говорит о расстреле всей Царской семьи и живших при ней доктора и слуг, но не спросил, когда и кем постановлено решение о расстреле. Должен вам сказать, что находившийся в доме мальчик-поваренок с утра по распоряжению Юровского был переведен в помещение караульной команды (дом Попова). В нижнем этаже дома Ипатьева находились латыши из «латышской коммуны», поселившиеся тут после вступления Юровского в должность коменданта. Было их человек 10. Никого из них по именам и фамилиям не знаю. Часов в 10 вечера я предупредил команду согласно распоряжению Юровского, чтобы они не беспокоились, если услышат выстрелы. О том, что предстоит расстрел Царской семьи, я сказал Ивану Старкову. Кто именно из состава команды находился тогда на постах — я положительно не помню и назвать не могу. Не могу также припомнить, у кого я отобрал револьверы.
Часов в 12 ночи Юровский разбудил Царскую семью. Объявил ли он им, для чего он их беспокоит и куда они должны пойти, — не знаю. Утверждаю, что в комнаты, где находилась Царская семья, заходил именно Юровский. Ни мне, ни Константину Добрынину поручения разбудить спящих Юровский не давал. Приблизительно через час вся Царская семья, доктор, служанка и двое слуг встали, умылись и оделись. Еще прежде чем Юровский пошел будить Царскую семью, в дом Ипатьева приехали из Чрезвычайной комиссии два члена: один, как оказалось впоследствии, — Петр Ермаков, а другой — неизвестный мне по имени и фамилии, высокого роста, белокурый, с маленькими усиками, лет 25–26. Часу во втором ночи вышли из своих комнат Царь, Царица, четыре царские дочери, служанка, доктор, повар и лакей. Наследника Царь нес на руках. Государь и Наследник были одеты в гимнастерки, на головах фуражки. Государыня и дочери были в платьях, без верхней одежды, с непокрытыми головами. Впереди шел Государь с Наследником, за ними — Царица, дочери и остальные. Сопровождали их Юровский, его помощник и указанные мною два члена Чрезвычайной комиссии. Я тоже находился тут.
При мне никто из членов Царской семьи никаких вопросов никому не предлагал. Не было также ни слез, ни рыданий. Спустившись по лестнице, ведущей из второй прихожей в нижний этаж, вошли во двор, а оттуда через вторую дверь (считая от ворот) во внутренние помещения нижнего этажа. Дорогу указывал Юровский. Привели их в угловую комнату нижнего этажа, смежную с опечатанной кладовой. Юровский велел подать стулья; его помощник принес три стула. Один стул был дан Государыне, другой — Государю, третий — Наследнику. Государыня села у той стены, где окно, ближе к заднему столбу арки. За ней встали три дочери (я их всех очень хорошо знаю в лицо, так [как] каждый почти день видел их на прогулке, но не знаю хорошенько, как звали каждую из них). Наследник и Государь сели рядом, почти посреди комнаты. За стулом Наследника встал доктор Боткин. Служанка (как ее зовут — не знаю, высокого роста женщина) встала у левого косяка двери, ведущей в опечатанную кладовую. С ней встала одна из царских дочерей (четвертая). Двое слуг встали в левом (от входа) углу, у стены, смежной с кладовой.
У служанки
По окончании убийства Юровский послал меня в команду за людьми, чтобы смыть кровь в комнате. По дороге в дом Попова мне попали навстречу бегущие из команды разводящие Иван Старков и Константин Добрынин. Последний из них спросил меня: «Застрелили Николая II? Смотри, чтобы вместо него другого не застрелили, тебе отвечать придется». Я ответил, что Николай II и вся его семья убиты. Из команды я привел человек 12–15, но кого именно — совершенно не помню и ни одного имени назвать вам не могу. Приведенные мною люди сначала занялись переноской трупов убитых на поданный к парадному подъезду грузовой автомобиль. Трупы выносили на носилках, сделанных из простынь, натянутых на оглобли, взятые от стоящих во дворе саней. Сложенные в автомобиль трупы завернули в кусок солдатского сукна, взятый из маленькой кладовой, находящейся в сенях нижнего этажа. Шофером автомобиля был злоказовский рабочий Люханов. На грузовик сели Петр Ермаков и другой член Чрезвычайной комиссии и увезли трупы. В каком направлении они поехали и куда дели трупы — не знаю. Кровь в комнате и на дворе замыли и все привели в порядок. В три часа ночи все было окончено, и Юровский ушел в свою канцелярию, а я — к себе в команду.
Проснулся я часу в 9-м утра и пришел в комендантскую комнату. Здесь уже были председатель Областного Совета Белобородов, комиссар Голощекин и Иван Андреевич Старков, вступивший на дежурство разводящим (он был выбран на эту должность недели за три до того). Во всех комнатах был полный беспорядок: все вещи разбросаны, чемоданы и сундуки вскрыты. На всех бывших в комендантской комнате столах были разложены груды золотых и серебряных вещей. Тут же лежали и драгоценности, отобранные у Царской семьи перед расстрелом, и бывшие на них золотые вещи: браслеты, кольца, часы. Драгоценности были уложены в два сундука, принесенных из каретника. Помощник коменданта находился тут же.
Вы спросили меня, не знакома ли мне фамилия Никулин, и я теперь припомнил, что такова именно фамилия этого помощника. На предъявленной мне вами фотографической группе я хорошо признаю вот этого человека за помощника коменданта Никулина… Со слов Никулина я знаю, что он ранее находился также в Чрезвычайной следственной комиссии. Вы говорите, что, по имеющимся у вас сведениям, на пулеметном посту в большой комнате нижнего этажа находился Андрей Стрекотин, и я теперь припомнил, что действительно А. Стрекотин стоял тогда у пулемета. Дверь из комнаты, где стоял пулемет на окне, в парадную переднюю была открыта, открыта была и дверь в ту комнату, где производился расстрел…
Обходя комнаты, я в одной из них под книжкой «Закон Божий» нашел шесть 10-рублевых кредитных билетов и деньги эти присвоил себе. Взял я также несколько серебряных колец и еще кое-какие безделушки.
Утром 18-го ко мне приехала жена, и я с ней уехал в Сысертский завод, получив поручение раздать деньги семьям служащих в команде. Вернулся я в Екатеринбург 21-го июля. Все вещи царские из дома уже были увезены, и караул был снят.
24-го июля я уехал из Екатеринбурга…
Вопросом о том, кто распоряжался судьбой Царской семьи и имел ли на то право, я не интересовался, а исполнял лишь приказания тех, кому служил (курсив мой. — М.Ф.).
Из советского начальства в доме часто бывали Белобородов и Голощекин».
При чтении этого весьма подробного свидетельства возникает, однако, вопрос: принимал ли Медведев активное участие в убийстве императорской семьи или был только — как он утверждает — свидетелем?
Покинув Екатеринбург вместе с красными, Медведев оставил в Сысерти свою семью. 9 ноября 1918 года была допрошена его жена Мария.
Она показала следующее:
«Последний раз я приехала к мужу в город в первых числах июля с.г. (считая по старому стилю)…
Оставшись наедине со мной, муж объяснил мне, что несколько дней тому назад Царь, Царица, Наследник, все княжны и все слуги Царской семьи, всего 12 человек, убиты. Подробности убийства в этот раз муж мне не передавал. Вечером муж отправил команду на вокзал, а на другой день мы с ним уехали домой, так как начальство уволило его в отпуск на два дня для раздачи денег семьям красногвардейцев.
Уже дома Павел Медведев рассказал мне несколько подробнее о том, как было совершено убийство Царя и его семьи. По словам Павла, ночью, часа в 2, ему велено было разбудить Государя, Государыню, всех царских детей, приближенных и слуг. Павел послал для этого Константина Степановича Добрынина. Все разбуженные встали, умылись, оделись и были сведены в нижний этаж, где их поместили в одну комнату. Здесь вычитали им бумагу, в которой было сказано: «Революция погибает, должны погибнуть и вы». После этого в них начали стрелять и всех до одного убили. Стрелял и мой муж (курсив мой. — М.Ф.). Он говорил, что из сысертских принимал участие в расстреле только один он, остальные же были не «наши», то есть не нашего завода, а русские или не русские — этого мне объяснено не было. Стрелявших было тоже 12 человек. Стреляли не из ружей, а из револьверов — так по крайней мере объяснил мне муж. Убитых увезли далеко в лес и бросили в ямы какие-то, но в какой местности, ничего этого муж мне не объяснил, а я не спросила.
Рассказывал мне муж все это совершенно спокойно. За последнее время он стал непослушный, никого не признавал и как будто даже свою семью перестал жалеть».
Это свидетельство было записано за три месяца до показаний П. Медведева. Интересно, что, вопреки показаниям мужа, свидетельница заявляет, что он стрелял, так же как и другие. Кроме того, Медведев заявляет, что не знал, что сделали с телами. В подтверждение гипотезы о том, что они были захоронены, имеется показание Прокопия Кухтенкова. 13 ноября 1918 года Кухтенков дает показания следователю Сергееву:
«Уже более 10 лет я живу в Верх-Исетском заводе. Служил я десятником каменных работ. После Октябрьского переворота… управляющим завода был назначен б. помощник управляющего инженер Дунаев, а для контроля за его действиями по управлению заводами фабрично-заводской комитет назначил особого комиссара. Выбор почему-то пал на меня, хотя я и указывал на свое недостаточное знакомство с конторской и технической стороной заводского дела. В должности комиссара я пробыл месяца полтора… В партию большевиков формально я вступил в январе 1918 года… Я записался в красную армию… Нас… отправили на фронт, но не на борьбу с немцами, а на борьбу с контрреволюционером Дутовым, в г. Троицк… Затем был эвакуирован по болезни… И освобожден от службы в красной армии.
В мае я был выбран на должность заведующего хозяйственной частью рабочего клуба… Клуб был учрежден партией большевиков (коммунистов), но его посещали и не состоявшие членами партии… Делами клуба управлял президиум в составе семи членов. Из состава президиума я могу назвать председателя Ивана Парамоновича (или Парменовича…) Сибрина и членов Ивана Федоровича Фролова и Александра Егоровича Костоусова, имен и фамилий остальных не знаю. Члены клуба имели право посещать его и в течение всей ночи: ввиду этого было установлено ночное дежурство членов президиума. Числа 18–19 июля н/ст., часа в четыре утра, в клуб пришли: председатель Верх-Исетского Исполнительного комитета Совета Р. К. и Красноарм. Дел. Сергей Павлович Малышкин, военный комиссар Петр Ермаков и видные члены партии… Когда я зашел было к ним в комнату… кто-то из собравшейся компании сказал мне: «Товарищ Кухтенков, уходи, у нас деловой разговор», и я вышел… Вернувшись с рынка, я уже никого из них в клубе не застал.
На следующую ночь, также часа в четыре, те же самые лица, за исключением Малышкина, пришли в клуб. Вид у них, как и в прошлый раз, был «воинственный». Любопытство мое было сильно затронуто, и я решил, насколько возможно, узнать, о чем они совещаются. Было уже светло, и я подошел к партийной комнате, чтобы погасить электричество… Я услышал сказанную кем-то отрывочную фразу: «…всех их было тринадцать человек…» Увидев меня, они сказали: ’Уходи», а потом один из них (кто именно, не помню) сказал: «Ну ладно, старик, прибирайся, мы в сад пойдем». Я сделал вид, что занимаюсь уборкой помещения, и унес в ванную комнату драпировки, а затем вслед за ними потихоньку пробрался в курятник. Из курятника я вышел к огороду… В огороде я подполз к земляничной грядке и стал подслушивать разговор… Прежде всего я услышал следующую, сказанную Александром Костоусовым, фразу: «Второй день приходится возиться, вчера хоронили, а сегодня перехоранивали»… Из всего слышанного я понял, что Леватных, Партин и Костоусов принимали участие в погребении тел убитого Государя и членов его семьи… Леватных, между прочим, сказал: «Когда мы пришли, то они еще были теплые, я сам щупал царицу — и она была теплая… Все были в штанах»… Про Наследника говорили, что он умер в Тобольске… Кто-то из собеседников начал перечислять убитых, до моего слуха дошли следующие имена: «Никола, Сашка, Татьяна, Наследник, Вырубова»…
Все названные мною лица выбыли из города перед занятием его чехословаками и казачьими войсками. Я тоже уехал с красной армией, но близ дер. Палкиной… меня арестовали…»
В показаниях поражает, как складывался тогда жизненный путь рабочего, что, впрочем, типично для 1918 года, когда рабочие действительно назначались на руководящие посты, на которые по своим способностям они не годились. Изложенные же факты вызывают недоумение, так как упомянутые фамилии, за исключением Ермакова, который, согласно другому показанию, был казнен в Одессе, больше нигде не встречаются. Медведев также умрет прежде, чем его сможет заслушать следователь Соколов.