Никогда
Шрифт:
Дверная ручка затрещала.
Изобель смотрела на дрожащий стул, придерживающий дверь. Что-то ударило с силой, сотрясая дверь, и она подпрыгнула от неожиданности, взвизгнув.
Весь шепот сразу стих. Дверь замерла.
Неяркий свет, белый и кристально чистый, какой она видела в лесах, появился в одно мгновение внизу. Он медленно передвигался по трещинам, назад и вперед, как будто пробовал, пробраться ли ему внутрь.
Был звук с другой стороны, как будто марлевая ткань скользит по деревянной внешней двери, и Изобель боролась с желанием кричать. Тогда
Тишина. Только звук их дыхания. А затем новый звук. Тихий и далекий.
Музыка.
— Ты слышишь это? — прошептала она, все еще прижимаясь к нему. Мелодия становилась громче. Одни инструмент, одна нота, она старалась соединить это в одно целое, пока, наконец, не поймет, что именно она услышала. Оркестр?
— Не слушай, — сказал он, его голос надломился. — Представь, что это нереально.
Музыка становилась устойчивее, тверже, и это были реальные струнные инструменты, вздыхающие в закрученном вальсе. Звук барабанных тарелок акцентировал изменение в мелодии. Вальс стал еще громче, в отличие от оглушительной, ломающей готической музыки. Это не могла быть другая группа, не так ли? Там не было никакой возможности. Она не услышала гитар. Нет вокала.
Новые голоса проникали из-за двери, отличающиеся от шепота, что они слышали за мгновение до этого. Эти голоса были более существенными, более живыми, звук реальных людей, смеющихся, говорящих и кричащих. Голоса неуклонно росли, сопровождаясь теперь тонким звоном посуды. Больше и больше голосов подхватили, по одному с каждой секундой, пока они не слились в единодушный, живой гул. Несмотря на легкий смех, вибрации, закрученную мелодию, Изобель сильнее цеплялась за куртку Ворена. Это не имело никакого смысла. Все это чувствовалось… неправильно.
— Кто там? — спросила она. — Что происходит?
— Изобель, послушай меня, — сказал он, повернувшись к ней. Ее взгляд оторвался от двери, и она посмотрела в его глаза, когда он заговорил.
— Найди дорогу в чащи. Когда ты будешь там, найди дверь. Ты поймешь, когда увидишь ее. Иди туда и не жди меня. Не верь всему, что видишь.
— Что? Но... Я… я... не понимаю.
Он встряхнул ее:
— Обещай мне!
— Ворен, я…
Ее голос застрял в горле, тишина захватывала, пока она смотрела, как его зрачки расширяются, в центре их рос укол страха, поглощая зеленые ирисы его радужных оболочек, пока в них вообще ничего не осталось. Ничего, кроме двух черных дыр размером с монету.
Она снова почувствовала, что начинает дрожать. Она потянулась к нему, но внезапно остановилась, когда черно-фиолетовые облака чернил, как тысячи ползающих насекомых, зашуршали за его плечом. Темнота окружила его, уплотняясь, грозя завладеть им, как бесчисленные щупальца какого-то бесформенного приведения. Облака обвились вокруг его плеч и рук.
Пара ослепительно белых рук сформировалась из извивающейся пустоты. Они вцепились, словно когтями, ему в грудь. Белое лицо женщины промелькнуло над его плечом — ее глаза были двумя пустыми впадинами.
Испугавшись, Изобель потянулась к нему. Она схватила его за руку,
— Найди дверь, — сказал он. Затем он отпустил ее.
— Нет!
Под шипения теней он отступил в открытую бездну тьмы. Его рука выскользнула из ее, несмотря на ее отчаянные попытки удержать его, а затем мрак охватил его, поглощая, переплетаясь, пока тьма не исчезла… и он вместе с ней.
— Ворен!
Она бросилась через пространство, которое забрало его. Она подошла к стене и прижала руки к древесине, ударяя по ней и крича.
— Ворен!
Она быстро повернулась, обводя комнату взглядом. Свет над головой продолжал раскачиваться. Взад и вперед. Взад и вперед. Тяжело дыша и со стучащим сердцем, она смотрела на лампочку, наблюдала за ней, как будто еще один оборот мог вернуть его обратно.
Она побежала к центру комнаты и повернулась кругом. Она остановилась, но комната продолжала вращаться вокруг нее. Она кружилась и кружилась, вращаясь все быстрее и быстрее, пока все не расплылось и не превратилось в туман. Свет. Смех. Голоса и музыка. Ее ноги ослабли. Головокружение настигло ее. Тело подвело ее, и колени ударились об пол. Гудение в комнате стало еще сильнее. Ее охватила тошнота. Она опустила голову, закрыла глаза и прижала руки к ушам, чтобы заглушить все.
— Хватит, — сказала она, потом закричала. — Хватит!
Тихий щелчок, словно отпирание двери, прорвался сквозь ее сознание.
Изобель подняла голову.
Комната перестала вращаться. Перед ней раскрылась дверь. За ней сиял свет — слабое алое свечение. Через щель Изобель увидела плюшевый черный ковролин и краешек густых черных занавесок.
— Давай, пошли, — услышала она мужской голос.
Его громкий голос возвышался над гулом разговоров и отдаленным пронзительным смехом. Зазвенели маленькие колокольчики.
— Куда? — спросил другой мужской голос.
— В твои хранилища.
Аромат корицы, свежеиспеченного хлеба, пряного мяса просочился сквозь дверь, заставив ее желудок сжаться. Она оставалась неподвижной, прислушиваясь и пытаясь сдержать рвоту.
Когда она подумала, что сможет, Изобель встала. На шатающихся ногах она проковыляла к двери. Она потянулась дрожащей рукой к ручке. Дверь открылась наружу, в противоположную сторону, чем прежде, и поддалась легко, казалось бы, только от ее прикосновения, чем от каких-либо усилий, чтобы толкнуть ее.
Музыка захлестнула ее, растущая и угасающая, мелодия подражала самой себе, затем снова повторялась. Комната богатая чернотой раскинулась пред ней. Толстые бархатные занавески струились с высоких окон, как неподвижные черные водопады. Призрачный свет играл сквозь витражи кроваво-красных стекол, отбрасывая переплетающиеся тени на мрачные стены и угольно-черные ковры.
— В подвалах невыносимо сыро, — сказал один из мужчин. — Они покрыты селитрой.
— И все же пойдем туда, — второй голос вернулся, и Изобель приняла его акцент за итальянский.