Никогда правда
Шрифт:
Я говорила себе, что его жар — это просто гнев, но в глубине души я знала, что это нечто большее. Мне хотелось выпить еще один бокал шампанского, чтобы заглушить мысли, которые шептали о том, какая я лицемерка. Потому что, как бы я не ненавидела лжецов, я знала, что лгу сама себе. В какой-то степени жар был вызван гневом, но был и более серьезный источник. Более инстинктивный. Висцеральный.
Я все еще страстно желала Антонико Конти.
Как можно забыть того, кто был твоим всем? Никак. Этот человек жил в тебе, независимо от того, стоял ли он рядом с тобой или находился за тысячу миль. Тот факт, что я до сих пор ношу
Неудивительно, что у меня не было других парней. Я говорила себе, что мне это неинтересно или что приоритетом для меня является учеба, а не парни. Но теперь мне пришлось признать, что все это было полной ерундой. Я отвернулась от этой части своей жизни, надеясь, что она наладится сама собой, и была удивлена, когда семь лет спустя обнаружила, что заброшенный чердак моей личной жизни остался таким же, каким я его оставила. Еще несколько паутинок и слой пыли, но в остальном ничего не изменилось.
Я могла бы попытаться встретить кого-то нового или, по крайней мере, убрать напоминания о Нико из своей жизни. А в противном случае, если я не собиралась вырывать сорняк с корнем, мне следовало признать свои чувства и бороться за то, чего хотело мое сердце.
Но теперь все было не так просто.
Теперь все изменилось.
Я изменилась, и я никак не могла открыть ему свои секреты.
Когда я смотрела на берег, дрожа от холода, я поняла, что в любом случае это должно прекратиться. Я не могла продолжать держать факел для него. Пришло время отпустить его или открыться ему и рискнуть быть опустошенной снова. От одной этой мысли у меня сильно забурчало в животе. Неужели это моя теоретическая интуиция говорила мне, что я должна отпустить его? Эта мысль была не менее огорчительной.
Споры кружились в бесконечном водовороте, не приближаясь ни к какому разумному решению. Взбаламученная вода будоражила воспоминания о тех временах, когда я пробиралась в тот же внутренний дворик, чтобы встретиться с Нико, когда он хотел рассказать мне о том, как впервые сел за руль или как прошел его первый день в школе. Мой отец не пускал мальчиков к нам домой — мне не разрешалось ходить на свидания до шестнадцати лет — и сколько бы я не доказывала, что Нико просто друг, мои родители не соглашались. У него не было мобильного телефона, поэтому мы не могли переписываться. Иногда мы общались в школе или разговаривали по телефону, но время от времени он появлялся у меня дома без предупреждения и кидал камешки в окно моей спальни, пока я не встречала его на улице.
В течение десяти лет, с пяти лет до пятнадцати, Нико был моей жизнью. Он был добрым, чистым и честным. Он был моим спасением от всего, что я ненавидела в этом мире. В пятнадцать лет я прожила с ним больше, чем без него, и не могла представить, что когда-нибудь потеряю его.
В последний год нашей дружбы наши отношения начали перерастать в нечто... большее — нечто еще более прекрасное, чем было раньше, о чем я даже не подозревала. Я училась на первом курсе, он — на втором, мы оба были в старших классах нашей частной школы K-12. Все началось с милых записок, оставленных в моем шкафчике, затем дошло до держания меня за руку в коридорах и до первого поцелуя — мгновения в шкафу с принадлежностями
Я всегда любила Нико, но на первом курсе я влюбилась в него.
Не просто подростковая влюбленность. Нико стал моей любимой частью каждого дня и тем, что я представляла в своей голове каждую ночь, когда засыпала. Он поселился глубоко внутри моего естества, его корни переплелись с моими, как два красных дерева, на первый взгляд отдельные, но при близком рассмотрении оказавшиеся одним целым.
Когда он оставил меня, он жестоко разорвал нас, и мои раны так и не зажили. Я убеждала себя, что они затянулись, наложив повязки на зияющие раны, но под ними я была такой же ранимой и пострадавшей, как и семь лет назад.
И теперь он вернулся, чтобы бросить соль в эти раны. Почему сейчас? Я не сомневалась, что за его внезапным появлением кроется какая-то причина. Хотела ли я быть рядом с ним, чтобы выяснить это, или самосохранение было важнее? Я не была уверена в том, что собираюсь делать, но в любом случае я была в беде.
9
СОФИЯ
Тогда
— Могу я задать тебе вопрос? — спросил Нико однажды, сидя на качелях рядом со мной.
— Да, наверное. — Я прищурилась, глядя на него в ярком солнечном свете. Мы с Нико подружились за последние недели, и мне нравилось с ним разговаривать.
— Один из ребят в моем классе сказал, что твой брат умер. Поэтому ты такая грустная?
От его вопроса у меня в горле образовался комок. Кроме той ночи, когда Марко умер, я ни разу не плакала по нему. Достаточно было одного вопроса Нико, и слезы навернулись мне на глаза. Если бы я произнесла хоть слово, тяжелые капли хлынули бы потоком, поэтому я просто кивнула.
— Хорошо. Мы не должны говорить об этом. Давай просто посмотрим, как высоко мы сможем раскачаться. Иногда, когда качели поднимаются все выше и выше, мне начинает казаться, что, может быть, я птица и могу летать. Хочешь попробовать?
Я снова кивнула, и мы оттолкнулись ногами, чтобы начать качаться.
Это был единственный раз, когда мы говорили о моем брате.
Каждый день до конца детского сада Нико играл со мной на перемене. Когда наступил конец года, большинство детей были рады летним каникулам, но я с ужасом ждала своего последнего дня в детском саду. Зимние каникулы были достаточно тяжелыми, и это было всего три недели, но три месяца вдали от Нико? Я не была уверена, что смогу выжить. В шесть лет три месяца казались вечностью.
В феврале мне исполнилось шесть лет. Я спросила родителей, может ли Нико прийти на мой праздник, но они сказали, что вечеринки устраиваются только для членов семьи. Это не имело для меня особого смысла, потому что у других детей на днях рождениях были друзья, но папа настоял на своем. Вечеринка прошла нормально. Я надеялась, что в шесть лет я буду чувствовать себя иначе, чем в пять, но этого не произошло. Марко по-прежнему не было, и мое сердце болело по нему каждый день.
Нико был единственным, что притупляло эту боль, поэтому летние каникулы казались худшим наказанием. Три месяца без него. Три месяца ходить мимо закрытой двери Марко каждый раз, когда я поднималась в свою комнату. Три месяца без единственного человека, который мог заставить меня смеяться.