Нежелательные элементы

Барнард Кристиан

Джуберт держался с ледяной вежливостью. Они сидели в его гостиной, уставленной массивной полированной мебелью африканского ореха. Ни его полная добродушная жена, ни дочка не вышли к неожиданному гостю.

На вопросы Деона он ответил коротко:

— Мариетт чувствует себя отлично. Благодарю вас. Наш врач смотрел ее на прошлой неделе и сказал, что все прекрасно. — После этого он еще плотнее сжал губы и сморщил длинный нос, словно уловив неприятный запах. Соблюдать условности было ни к чему.

— Вас,

наверное, удивило, почему я обратился к вам в связи с опытами профессора Дэвидса, — сказал Деон.

Проницательные глаза с некоторым самодовольством обвели взглядом внушительные и топорные (хотя, скорее всего, дико дорогие, решил Деон) кресла, сундуки и стеклянные горки. На него Джуберт не посмотрел и только неопределенно кивнул.

— Дело в том, что мне известно, каким влиянием вы пользуетесь. И если вам станет ясна цель этих экспериментов, вы поймете, насколько необходимо, чтобы профессор Дэвидс продолжал свою работу. Не говоря уж о впечатлении, которое это произведет за границей.

Опять наступила долгая пауза.

— Эта работа не отвечает интересам Южной Африки.

— Как вы можете утверждать это, не зная, в чем она заключается? — с вызовом воскликнул Деон.

— Она противоречит учению церкви, — продолжал Джуберт, словно Деон его не перебивал.

Переубедить этого человека было невозможно. В конце концов Деон в ярости ушел (в ярости и на себя за то, что явился сюда, что склонился перед врагом). Джуберт проводил его до автомобиля. И только когда они стояли у машины, в нем мелькнуло что-то человеческое.

— Я сожалею, что не могу помочь вам. Особенно после того, что вы сделали для моей девочки.

— Вы ничем мне не обязаны, — не сдержался Деон. — Я прошу только выслушать и подумать.

— Очень жаль, что вы примешали к этому политику.

Деон поглядел на него с недоумением.

— О чем вы, черт побери, говорите? О политике никто и не заикался.

— Английские газеты. Они утверждают, будто мы преследуем этого врача потому, что он цветной. И теперь мы уже не можем отступать.

Деон понял. Памятуя о своей политической карьере (и может быть, вожделенный пост министра совсем уже близок), П. Дж. Джуберт, член парламента, не мог себе позволить выступить в поддержку цветного.

Какие мы странные существа, размышлял Деон. Наша техника дает средства для достижения нашей извечной мечты об обществе изобилия. И тем не менее половина мира голодает. Мы в состоянии посылать ракеты в загадочный мрак космоса или исследовать тайны человеческого тела, как делаю я. И тем не менее мы способны равнодушно смотреть на чужие страдания. Наше нравственное чувство не изменилось. Подобно животным, к которым принадлежим, мы продолжаем подчиняться законам самосохранения, лежащим вне сознания.

Это было еще одно предательство. Но только на этот

раз оно оказалось почти желанным. Ведь абсолютное предательство ведет к абсолютному одиночеству? И не станет ли одиночество первым шагом на пути к духовному возрождению?

А может быть, к искуплению моего собственного вероломства?

Филипп сказал: «Нельзя повернуться спиной».

А давным-давно человек средних лет, теперь уже старик, сказал юноше, теперь мужчине средних лет: «Мы можем только пытаться».

Не знаю.

Но, говоря «не знаю», ты подразумеваешь, что никогда не узнаешь, или же этим словам сопутствует безмолвная клятва «я найду ответ».

Эта мысль поразила его настолько, что его руки на миг замерли, так что Мулмен и Питер Мурхед с недоумением взглянули на него.

Ну, конечно, подумал он. Именно так.

«Не знаю, но найду ответ».

Он улыбнулся под маской неожиданной иронии этого открытии. Он обдумал его во всех аспектах и с величайшим тщанием — точно так же, как шовный материал, с помощью которого он только что закрепил имплантат.

Я должен это сделать. Любой ценой! Как я могу знать, если не испытал сам? Я найду ответ. Филипп и я, мы встанем вместе, как братья, перед нашими обвинителями и вместе заглянем в неведомое.

Будь я проклят, если поеду с ним в Бофорт-Уэст, ведь (тоже с иронической улыбкой) мне не надо будет никуда уезжать, так как очень-очень сомнительно, чтобы они что-нибудь со мной сделали. Конечно, Снаймен будет торжествовать — и я, а значит, и все кардиологическое отделение на время окажемся в немилости. Но единственной реальной ценой будет мужество встать на сторону Филиппа.

Итак, я должен это сделать.

Деон посмотрел на Мулмена.

— Как вы думаете? Так годится? Вы ведь делали это много раз.

Неожиданно оказавшись в центре внимания, Мулмен явно растерялся. Он вздрогнул, словно от яркой вспышки света, и поглядел на полувосстановленное сердце Джованни.

— Должно бы.

— Отведите этот конец, — сказал Деон. — Нет, не рукой, пинцетом. Отведите левее.

Он сделал разрез и, не колеблясь, закрыл отверстие между предсердиями — отверстие, которое служило предохранительным обходным кровотоком, поддерживающим жизнь Джованни. Теперь отступать было некуда.

Он соединил конец имплантированного куска аорты с разрезом, которое сделал в предсердии.

Вот так.

Он отступил на полшага, словно желая охватить взглядом побольше, взглянуть на все со стороны. Триш там ждет.

— Оттепляйте, — сказал он. И тут же раздалось жужжание насоса.

Они смотрели, как жизнь возвращается в сердце Джованни: сначала легкая фибрилляция, затем более сильная, и, наконец, обрадованно-счастливые, они увидели, как сердце само вошло в нормальный ритм.