Нежелательные элементы
Шрифт:
Но то, что происходило сейчас, ему совсем не нравилось.
— Да что с тобой? — спросил он снова.
Она свесила с кровати стройные ноги, но, увидев, что он смотрит, с нарочитой скромностью прикрыла их полой плаща. Это еще больше обозлило его: что, уж и посмотреть нельзя! А не сказать ли ей напрямик: пусть убирается, ему ведь еще надо заниматься.
— Я беременна, — заявила она вдруг, без всякой подготовки.
У него было такое ощущение, точно он вошел в хорошо знакомую комнату, ну,
— Ты… что?
— Беременна, — повторила она тем же неестественно спокойным голосом. — Не могу сказать абсолютно точно, но судя по всему, да.
— Но каким же образом?..
Губы ее скривились в усмешке.
— У тебя надо спросить.
Он нащупал рукой стул и, пока тянулся к нему, неловко толкнул стол — кипа учебников с грохотом свалилась на пол. Нагнулся поднять их и, словно предзнаменование, увидел сверху учебник гинекологии и акушерства, раскрытый на титульном листе. Призвав на помощь все свое чувство юмора, он постарался не поддаться суеверным страхам, но книгу поднимать не стал.
Наконец он обрел дар речи.
— Но откуда ты взяла? Сколько дней… Ну, я имею в виду…
Она видела, в какой он растерянности; но и не подумала вывести его из затруднения. Этого качества раньше за ней не водилось: что угодно, но безжалостной она никогда не была.
Сам не зная почему, он вдруг подумал, что ни разу не видел ни одного ее рисунка. Хороший она художник? Он понятия не имел. Ведь он ни разу не удосужился посмотреть ее работы, а сама она не предлагала. Выходит, он представления не имеет о ее внутреннем мире — знает лишь то, что она сама не считает нужным скрывать. Она для него загадка.
У него были свои наблюдения и суждения о странностях человеческой натуры. Сейчас он со стыдом и удивлением обнаружил, что в нем живет трус, вспомнил, как после ее смелого признания ему захотелось все отрицать. Нет, и точка, знать ничего не знаю, шептал ему предательский голос. Наберись смелости и скажи, что это не имеет к тебе никакого отношения.
Конечно, всерьез он этой мысли допустить не мог. А все же какое-то вероломство было в нем, было, никуда от этого не денешься.
Он заставил себя успокоиться и рассуждать профессионально.
— Сколько дней задержка?
— Пять.
Он чуть не расхохотался — как гора с плеч.
— Пять дней! Но, девочка моя, это же ничего не значит. Черт возьми, ну и напугала ты меня. Пять дней ровным счетом ничего не значат.
Она бросила на него оценивающий, чуть насмешливый взгляд.
— Для кого как. У меня всегда было день в день.
— Уж можешь мне поверить: пять дней — это абсолютно в пределах нормы. Абсолютно.
—
— Это не значит, что вообще не может быть. Нельзя делать таких категоричных выводов о человеческом организме. Сколько угодно бывает отклонений, самых неожиданных. Так или иначе, а у тебя нет оснований для беспокойства. Пока, по крайней мере.
— Пока, — повторила она задумчиво и как-то покорно, однако по тону ее чувствовалось, что она гораздо лучше, чем он, все это знает и понимает, несмотря на весь его профессионализм.
Он стал развивать эту мысль — его уже увлекла диагностика.
— Если хочешь знать, твоя тревога как раз и может быть причиной. Ты понервничала, а из-за этого часто и происходит задержка. На нервной почве можно даже перескочить через месяц.
— Пять дней назад я не нервничала.
— Может, и нервничала, только сама не сознавала. — Он старался говорить сдержанно, рассудительно, чтобы успокоить ее. — Это может объясняться глубоким неврозом, о котором ты понятия не имеешь.
Она вспылила, впервые выйдя из себя.
— Большое спасибо, но я не нуждаюсь в твоих дилетантских экскурсах в психоанализ, оставь свое красноречие при себе.
Он тоже разозлился.
— Ну, знаешь, не очень удачный повод ты выбрала для сведения мелких счетов. Если ты беременна, что-нибудь придумаем. Но я считаю, пусть даже по-дилетантски, как ты изволила заметить: нет никаких причин травить себя и других.
Она прикусила губу и отвернулась.
— Извини.
Он пожал плечами.
— Я это серьезно, — проговорила она, по-прежнему не глядя на него. — Извини, что я так сказала. Я не хотела тебя обидеть.
Он понял, почему она отворачивается — плачет.
Ему стало жаль, что он столько всего ей поговорил, и стыдно за свою черствость. Мог бы чуть раньше понять, в каком человек состоянии, как боится, видно же: все нервы обнажены.
— Пат! — сказал он извиняющимся тоном, и старое имя прозвучало как заклинание, словно открылась тайная сокровищница ее души; Пат рухнула на кровать и разрыдалась.
Он стоял над ней, не зная, что делать, потом мягко коснулся вздрагивающего плеча.
— Триш, — позвал он.
Она мотнула головой, тщетно пытаясь сдержать рыдания.
— Триш, дорогая. Но плачь. Тебе нечего тревожиться. Я что-нибудь придумаю.
Тогда она подняла на него глаза. Волосы ее растрепались и космами висели вдоль лица. Она не пыталась даже отбросить их и смотрела на него сквозь этот медный водопад, будто сквозь разделявший их занавес.
— Ты мне поможешь? — сказала она. Не взмолилась, а просто спросила. И повторила: — Помоги мне, Деон.
— Конечно, — поспешно сказал он. Слишком поспешно. — Конечно, я тебе помогу.