Неземное тело

Куликова Галина Михайловна

— Потрясающе, — соврала Лайма.

На самом деле у табака был отвратительный привкус, и после дюжины затяжек Лайма сдалась.

— Не хочу больше, — призналась она, сняв табачную крошку с языка. — Но все равно спасибо, это было… познавательно.

— Антон сказал, Граков на тебя глаз положил? — ухмыльнулся Бабушкин, засунув портсигар обратно в карман.

— Что он еще про меня сказал? — ледяным тоном уточнила Лайма. — Сочиняет всякие небылицы!

— Да ладно, не бери в голову. Так ты

пойдешь завтра в гости?

— Конечно, пойду, — запальчиво сказала она. — Чего бы мне не пойти?

— Отлично. Значит, еще пообщаемся. Я в дом тебя не зову, не прибрано у меня там. В другой раз, договорились? Мы с твоим мужем иногда вместе пиво пили. Если хочешь, я тебе как-нибудь на гитаре сыграю.

— Хочу, — мгновенно откликнулась Лайма.

— Я знаю, бабы любят, когда им песни поют. Просто бери вас голыми руками.

Лайма на всякий случай многообещающе хихикнула. Она была мастером раздавать авансы. И уходить в кусты, когда дело доходило до выплат по счетам.

Распрощавшись с Бабушкиным и пожелав Арчи всего самого наилучшего, Лайма выкатилась обратно на дорогу и тут почувствовала, что асфальт шатается у нее под ногами, словно палуба корабля.

— Не поняла, — пробормотала она. — Что это с моим вестибулярным аппаратом? Разве что меня от голода шатает? Надо было поплотнее поесть.

Она сделала еще несколько шагов, повисла на собственной калитке и въехала на ней в сад. Анисимов, который по-прежнему торчал на улице, поднял голову и посмотрел на нее с деланым равнодушием. За время ее отсутствия он ничего путного не возвел, хотя продолжал изображать кипучую деятельность.

Лайма отцепилась от забора и едва не упала. Заплетая ногу за ногу, она двинулась по дорожке к дому. И тут почувствовала, что у нее сильно жжет во рту. Открыла его и громко подышала.

— Что это с вами? — не выдержал я спросил Анисимов. — Плохо себя почувствовали? Заводить мотоцикл?

— Нет, — она помотала головой и неуверенно произнесла: — Почему-то у меня сейчас очень большой язык… Он не умещается во рту.

— Тогда высуньте его, — посоветовал мерзкий тип. — Пусть свисает вниз. Вам должно пойти.

Лайма потрогала язык пальцами и нашла на нем табачную крошку. «Боже мой! — сообразила она. — Бабушкин, гад, курит какую-то дрянь, недаром в его портсигаре лежат самокрутки. Как я сразу не догадалась?!» Она решила побыстрее идти домой и принять меры, сделала несколько быстрых шагов и чуть не свалилась. Анисимов все-таки не выдержал и подошел к ней, хотя всем своим видом изображал презрение.

— Где это вы надрались? — спросил он, решив, что нашел единственно правильное объяснение ее состояния. — Еще солнце не село.

— Солнце тут ни при чем, — ответила Лайма и посмотрела на него вприщур. — У вас лицо почему-то

очень широкое. Ужа-а-асно широкое!

Она руками показала, какое у него лицо, и снова едва не упала. Анисимов вздохнул, взял ее под локоть и силой довел до крыльца. Заставил подняться по ступенькам и только после этого отпустил.

— Надеюсь, вы не устроите еще одну пьяную драку.

Сознание Лаймы взобралось по ступенькам как-то отдельно от нее. Оно, это сознание, отлично понимало, как она сейчас смотрится со стороны. Следовало побыстрее скрыться в доме.

— Отпустите меня! — потребовала она и брыкнула ногой, хотя сосед уже давно ее отпустил. Совершенно неожиданно на глаза ей навернулись слезы. — Вы хотите жить за забором и не видеть меня?! Вот идите и живите! Если вам не хватит досок, можете разобрать мой сарайчик.

— Это что, сцена ревности? — ехидно спросил Анисимов. — А насчет забора не волнуйтесь, дерева у меня много, ваш курятник останется целым и невредимым.

Он повернулся и пошел прочь, не желая видеть ее пьяных слез. Мимоходом подумал, что в таком настроении она может снова напасть на бедного больного Альберта, но решил, что вмешиваться ни за что не станет.

— Евгений!!! — позвала Лайма, добравшись до дивана и упав на него спиной. — Меня отравили!

Корнеев вырвался из подвала, словно струя нефти, до которой добрались буровики. Наделал много шума и уже начал было звонить боссу, когда Лайма плачущим голосом сообщила:

— Мы с Бабушкиным курили анашу или что-то в этом роде. Не знаю, что теперь со мной будет.

— Ну, ты даешь! — возмутился ее напарник, плюхнувшись в кресло. — Разве можно орать «Отравили!», когда ты всего лишь словила кайф!

— Я никого не ловила, — возразила Лайма и заплакала.

Евгений поухаживал за ней, как это делают все мужчины — ровно две минуты, — и с сознанием выполненного долга скрылся в подвале. Лайма же моментально провалилась в сон. А пришла в себя только ночью. Голова болела так, будто она колола ею орехи. В комнате было темно, но на фоне окна отчетливо прорисовывался силуэт Корнеева. Он замер в позе охотника — шея вытянута, локти отставлены далеко назад.

— Что случилось? — простонала она, попытавшись сесть.

— С тобой? — спросил тот, не меняя позы. — Ты стала наркоманкой, поздравляю.

— Я убью Бабушкина, — пообещала Лайма. — Кстати, кого ты там увидел?

— Какой-то мужик прокрался мимо забора.

Лайма сделала попытку вскочить на ноги, но тотчас со стоном упала обратно.

— Мы все на свете проспим!

— Я еще не ложился. Слушай, у неизвестного при себе фонарик, он как пить дать собирается в лес. У меня есть прибор ночного видения. Может, сбегать поглядеть, что да как?