Невский проспект
Шрифт:
– Если подумать, – объяснял ему тем же вечером отдохнувший Марков, – ты сам устроил панику практически на пустом месте, и само собой, теперь, когда все благополучно разрешилось, жизнь кажется тебе прекрасной и удивительной. Так, брат Иволгин, не годится – говорю тебе как человек, хорошо знакомый с психиатрией. Это называется истеричность!
– Во-первых, – хмурился Иволгин, который, напротив, был и выглядел чертовски усталым, – сплюнь или постучи – ничего еще не разрешилось. Вот когда она будет здесь, здоровая и веселая, вот тогда можно будет сказать,
Он зевнул и допил свою чашку – с тем самым успокаивающим чаем.
– Во-вторых, не знаю, что тебе сказать. Есть, наверное, в твоих словах некая сермяжная правда, но исправить себя в данный момент не могу – сил нет! Я завтра над этим подумаю!
Верочку вскоре выписали, и жизнь снова потекла своим чередом. Регулярно приходила участковая докторица с труднозапоминаемыми именем-отчеством, которые Иволгин записал на специальной бумажке, но все равно забывал и путался. Докторица строго смотрела на него поверх очков и снабжала наставлениями на все случаи жизни. Вадим эти советы тоже записывал, вкладывая листочки в старый потрепанный том «Мать и дитя», презентованный еще в первые дни его отцовства кем-то из знакомых.
Альбина однажды заметила, что Вадим похож на маленький такой кораблик, который пробирается к своей цели наперекор ветрам. Марков, которого она тогда призвала подтвердить сие наблюдение, хмыкнул что-то в своей новой, слегка снисходительной манере, которая тем не менее нисколько не задевала Домового.
Что ж, плывем дальше!
Кирилл Марков придирчиво рассматривал себя в зеркале гримерки. Вся прошлая жизнь с ее неудачами и радостями в этот момент перестала для него существовать. Даже Джейн и Невский отступили куда-то далеко на второй план. Он глубоко вздохнул. Сегодня станет ясно, чего он стоит в качестве актера. Либо прав был Юрий, разглядевший в нем способности, о наличии которых сам Марков до тех пор не догадывался, либо… Либо не прав.
В коридоре рядом с гримерками кто-то стал вы-свистывать знакомый мотивчик.
– Трудно дело птицелова, изучить повадки птичьи, помнить время перелета…
Кирилл поморщился, опасаясь, что песня прицепится, как это иногда бывает. А буквально секунду спустя свист оборвался, словно исполнителя схватили за горло. Выглянув в коридор, Марков увидел, что так оно, собственно говоря, и было.
Человеком, душившим свистуна, был не кто иной, как сам Юрий. Марков на мгновение решил, что у того приступ помешательства, но через мгновение все объяснилось.
– Загубит, сволочь, премьеру! – пояснил актер, выпуская из рук жертву, – к счастью, несмотря на обуявший его праведный гнев, до конца он бедолагу не додушил.
Бедолага, который, кажется, ухаживал за исполнительницей роли Офелии, вытянулся у стены, боясь сдвинуться с места без разрешения. Юрий протянул палец в величественном жесте, указывая куда-то в сторону пожарного выхода, и преступник затрусил туда, боязливо оглядываясь.
– В гневе ты страшен! – рассмеялся Марков, но
Свист в театре – ужасная примета, сулящая провал. Кирилл не был от природы суеверен, но сейчас, перед премьерой, и ему начинало казаться, что любая мелочь может фатально отразиться на его дебюте.
Юрия же просто трясло. Марков попытался его успокоить – в конце концов, в театральной среде было множество примет, но бывало, и не раз, что за самыми плохими из них не следовало никаких катастроф и даже наоборот. Например, по негласному правилу, кошек в театре не пускали на сцену, «чтобы удачу не унесли». А кошки, которых в театре было порядком, все равно лезли и часто чертовски органично вписывались в постановку, хоть и отвлекали на себя внимание зрителей.
– Совершенно верно! – в разговор вклинился их ангел-хранитель, тот самый литератор, на чьей даче они проводили первые репетиции с Юрием. – Кстати, в Англии на этот счет примета совершенно противоположная! Там кошка на сцене приносит удачу! Только не во время «Макбета». «Макбет» вообще приносит одни несчастья!
На руках у него была одна из упомянутых кошек.
– Учтем на будущее! – сказал Юрий, пожимая ему руку.
– Между прочим, – сказал писатель Кириллу, – в зале у нас кое-кто из министерства культуры!
– Это должно меня вдохновлять? – осведомился с улыбкой Кирилл.
Вечным предметом насмешек было это министерство, хотя без его благословения ни театру, ни отдельному спектаклю на существование рассчитывать не приходилось. До начала спектакля оставались считанные минуты, до выхода Маркова немного больше. Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Вспомнил то, что услышал в трактире у «Глобуса» от старого переписчика. Жаль, что старик не сможет посмотреть на его исполнение. Зато в зале сидел Иволгин, по такому случаю передавший на вечер Верочку в руки двоюродной сестры.
– Тебе, как будущей матери, полезно посидеть с ребенком! – сказал ей Вадим.
Ленка и не возражала, мурлыкала что-то под нос, баюкая Верочку. Ее муж хронически отсутствовал дома – летал, как выражалась Ленка, по делам. Овчарки тоже отсутствовали, супруги не торопились забирать их у друзей – хлопот сейчас и так хватало. Попугай, правда, вернулся. Попугай был серый. Жако. Серость оперения компенсировалась необычайной яркостью языка. Как утверждала Ленка, а не верить ей в этом случае не было оснований, жако лучше всех прочих попугаев говорили по-человечески.
Правда, Вадим возражал, что птица говорить не может, а лишь имитирует речь. Ленка возмущалась и бурно жестикулировала, указывая на книжную полку, где среди прочих книг примостился толстый том Брема, судя по усердно соскобленным штампам, спертый ею в какой-то северной библиотеке.
Факт кражи Ленка категорически отрицала.
– Ты не должен меня расстраивать! – говорила она капризно. – Будущих мам расстраивать нельзя! А книжку мне на прощание подарили за отличную работу!
Вадим и этому не верил.