Невский проспект
Шрифт:
– За отличную работу дарят «Малую землю» или «Капитал»! – сказал он. – Ты же не с попугаями работала, а с советскими людьми!
Впрочем, Брем не Брем, а попугай и правда обладал приличным словарным запасом, но эпитет «приличный» здесь относился только к количеству слов, многие из которых были совершенно нецензурными. Ленка уверяла, что раньше он не выражался, но люди, приютившие беднягу жако на время отъезда супругов, обогатили его репертуар новыми выражениями.
– Там было много новых слов! – сказал Вадим, подражая датчанину из «Осеннего марафона».
– Ага! И теперь не отучить! – горестно вздыхала Ленка. – А жако,
Попугай, накрытый пестрым платком, молчал, но стоило Домовому в порядке эксперимента приподнять этот платок, как птица на радостях разразилась длинной непечатной тирадой.
– Тяжелый случай, – сказал Вадим и снова за-крыл попугая, а Брема вернул на полку.
– Только не нужно никаких экспериментов, – добавил он, опасливо покосившись на книгу о воспитании детей, стоявшую там же. Он по своему опыту хорошо знал, что многие из таких книг, несмотря на высокие медицинские звания светил, настрочивших их, не стоит принимать всерьез.
– Не волнуйся! – сказала Ленка и вздохнула завистливо. – Вот ты в театр пойдешь, а мне теперь приходится сидеть сиднем, словно затворнице какой-то!
– Ну, – серьезно сказал Домовой, – вообще-то, беременным полезны прогулки. Свежий воздух…
– Ох! – всплеснула руками Ленка. – Воздухом я и с балкона подышу! Я по магазинам хочу прошвырнуться, в гости к подругам зайти! Понимаешь?!
– Понимаю! – сказал Вадим. – Но такова, с позволения сказать, женская доля. Мужчина добывает пищу, женщина рожает и растит детей.
– Ну все! – Ленка тяжело сползла с дивана и принялась выталкивать Домового в прихожую. – Он мне тут про женскую долю будет рассказывать! Опоздаешь в театр!
Ветер гнал по небу темные, почти черные тучи. Ветер усиливался. Буря шла по пятам, и уйти от нее не было никакой возможности. Невский знал, что конь устал, что его копыта разбиты, что он голоден, как голоден и седок. И его тоже мучит жажда. Но по крайней мере с жаждой скоро будет покончено. Скоро ливень настигнет их. Сейчас усталому Невскому хотелось стряхнуть странный сон, снова очнуться в своей постели в Ленинграде, встать и пойти на кухню, чтобы выпить чашку холодного чая, пожурить мать, которая вновь засиделась над книгой, и погрузиться в царство грез, может быть, еще более невероятное.
Но он отлично знал, что пробуждения не будет. Не будет никогда.
Степь вокруг была необыкновенно тиха. Евгений огляделся. Справа, если быть точнее – с востока, протекала река. Направляясь в эти края, Невский постарался навести справки при дворе приемного отца, графа Ддейла, где, в частности, побеседовал с одним бродягой-поэтом. Почувствовал в нем родственную душу, несмотря на разницу в несколько веков. А поэт придерживался традиций своего времени в смысле гипербол – во всяком случае, река была описана им как полноводный поток, неукротимый в своем быстром беге и несущий стволы могучих деревьев, словно соломинки. В реальности этот самый поток выглядел довольно жалко.
– Сила воображения! – усмехнулся Невский.
Что ж, тем лучше. Он спешился и пошел вниз к реке, ведя коня в поводу. Нужно было поискать переправу – на другой стороне начиналась дубрава, где можно было укрыться от непогоды. Правда, в старые дубы особенно любит попадать молния, но всегда нужно надеяться на лучшее.
Берег был обрывистый, под кручей усеян отверстиями ласточкиных гнезд.
Он прошептал несколько коротких заклинаний, которым его обучили в замке графа. Не то чтобы он верил в то, что эти слова способны отогнать злых духов, но говорили, что они помогают даже тем, кто не верит.
Никакой реакции на слова не последовало. Зато спустя несколько секунд над рекой разразилась настоящая гроза, и это заставило его отбросить все колебания и войти в пещеру. Снаружи сразу стало темно, как в глухую полночь, время от времени мрак разрезала вспышка молнии. Сидя у входа, Евгений смотрел, как пенится под струями дождя вода в реке. Вода не пугала его, один раз он уже пережил стремительное падение в бездну, оказавшую-ся куда глубже невского русла. Он помнил свой полет сквозь безвременье и темные тени, тянувшиеся к нему со всех сторон. А потом свет и спасительный воздух, ворвавшийся в легкие. Ему повезло дважды – если бы рядом не оказалось рыбачьей лодки, он вряд ли доплыл бы до берега в студеной морской воде. Цепь совпадений, но, может быть, что-то стоит за ними. Хотелось верить, что все не случайно! Очень хотелось верить.
Конь, который без труда поместился под сводом пещеры, испуганно прижимал уши и переступал с ноги на ногу. Невский прикоснулся к нему, успокаивая. Жаль, что в замке его приемного отца не знали заклинаний, усмиряющих дождь, а ведь есть, говорят, такие умельцы, что могут управлять погодой.
Прошло около получаса, и Невский стал понимать, что знакомый поэт не особенно преувеличил со своим описанием, – реку раздуло от дождя и если «могучие стволы» пока еще по ней не плыли, то сучья и палки действительно появились.
Он глубоко вздохнул. В этот момент за его спиной в глубине пещеры послышался какой-то неясный шум. Евгений откинул плащ, но не стал вынимать меч – в такой тесноте орудовать им было несподручно, да и вряд ли в нем была сейчас необходимость. Он подумал, что это какой-то зверь притаился там, в глубине, а он не хотел его пугать.
В конце концов, Невский был гостем в его жилище и собирался вести себя, как подобает гостю. И это был не волк – конь почуял бы его сразу. Может, лисица или речная выдра?
В пещере снова раздался шорох, потом неясный скрежет, словно отодвигали тяжелый камень. Невский услышал, как тихий голос окликнул его по имени.
– Евгений!…
– Кирилл?! – спросил Невский – больше никто в этих краях не мог знать его настоящего имени.
Но это был не Марков.
Глава четвертая
Марков отправляется на гастроли, а госбезопасность – в светлое будущее
В сентябре Иволгин вознамерился научиться солить огурцы. Огурцы, за неимением собственных, Домовой купил в магазине, рецепт по солению был выужен из «Книги о вкусной и здоровой пище». А необходимые для этого дела банки Гертруда Яковлевна, как и многие советские хозяйки, заботливо хранила на антресолях. Правда, большую их часть Иволгин уже давно сдал в пункт приема стеклотары – трехлитровая банка стоила сорок копеек, а при их ограниченных средствах эти сорок копеек были куда нужнее теоретических заготовок.