Невольники чести
Шрифт:
Приступ ревматизма, заработанного Хлебниковым еще в Гижиге, приковал его к кровати на все остальное время плавания до Нижне-Камчатска.
На галиоте же дни шли своим чередом. Случай с кашалотом, как бывает со всяким происшествием, вскоре устал быть главной темой для разговора. Потом о нем и вовсе вспоминать перестали: в море у каждого утра — свои заботы.
Кирилл лежал в своей каморке один. Лишенный возможности исполнять обязанности суперкарго, он маялся бездельем. Ни читать, ни думать ни о чем не хотелось. Нездоровому — все не мило. Изредка, в минуты, свободные от вахты, заглядывал к нему Штейнгель. Один
— Вы мужественный, благородный человек. Мой дом всегда открыт для вас…
По прибытии на Камчатку Кирилл почувствовал себя немного лучше и при помощи Штейнгеля и матросов перебрался в деревянный домик, в одной из комнат которого располагалась контора компании, а в другой, служившей и спальней, и кухней для комиссионера — его предшественника, ему, Хлебникову, предстояло отныне жить.
Первым из служителей, кто пришел засвидетельствовать почтение новому представителю компании, оказался помощник прежнего комиссионера приказчик Гузнищевский. Из инструкции, полученной в Охотской конторе, Кирилл знал, что после отъезда на матерую землю его старого знакомого Горновского Гузнищевский вел все дела компании на полуострове и у него предстоит новому комиссионеру их принимать.
Посему, ответив на приветствие вошедшего, Хлебников пытливо оглядел его: сработаемся ли?.. Первое впечатление было благоприятным: высокий статный мужчина лет сорока, широкая улыбка, открытый лоб… И все же что-то в облике приказчика настораживало. Может быть, глаза… Про такие говорят: сам — сыт, а очи — голодны. Отчего пропадало обаяние улыбки, сужался к надбровьям лоб, да и сам приказчик становился похож на здание, у которого фасад побелен, оштукатурен, а стены — гнилые. Словом, бархатный весь, а жальце есть.
Только нравится или несимпатичен тебе твой сослуживец — это дело десятое. Коли не в состоянии ты его от себя удалить, работать вместе все равно придется. Потому Кирилл ничем свои мысли не выдал. А Гузнищевский рассыпался в заверениях в своей преданности компании и лично новому комиссионеру.
— Расторжка у нас здесь знатная, Кирилла Тимофеевич. Народец местный тароват и простодушен. Три шкуры бобра за один железный нож меняют… С того и прибытки у компании твердые, — с бессменной улыбкой говорил он. — А нам что и надобно: купить подешевле, продать подороже…
— А как же честное имя российского купечества? Эдак и о компании слава дурная пойдет…
— Честное имя, милостивый государь, — пережиток прошлого века, — глаза Гузнищевского сузились еще более. — От нас с вами правление ждет выгод, а какой ценою — сие никого не волнует…
Кирилл покачал головою, но спорить не стал: время рассудит.
Неделю спустя отправились они с Гузнищевским в Ключи — ближайшую факторию, где незадолго перед этим случилось несчастье: погиб приказчик, и был разграблен магазин. Выехали верхом на лошадях в сопровождении старика камчадала, который от лошади наотрез отказался и шел впереди пешком, да так проворно, что всадники на извилистой тропе едва за ним поспевали.
Двигались сначала вдоль реки. Когда же ее топкие торфяные берега сменились каменистыми, поросшими
Пока Хлебников разминал затекшую от верховой езды спину, а проводник, расположившись в стороне, на стволе поваленной бурей каменной березы, раскурил маленькую трубочку, неугомонный Гузнищевский поднялся по тропе к самой седловине перевала.
— Кирилла Тимофеевич, — через некоторое время позвал он, — подите сюда!
Взору подошедшего Хлебникова открылась удивительная картина: высокий, саженей восемнадцать, гладкий, точно специально отполированный, камень отстоял в стороне от гранитных скал, обступивших тропу. На его уступах лежало множество различных предметов: ножи, бусы, ружейные патроны, несколько медных и серебряных монет.
— Что это? — спросил Кирилл приказчика, жадно разглядывавшего находку.
— Камак, однако, — вместо Гузнищевского ответил из-за спины Хлебникова неслышно подошедший проводник. Лицо его, обычно бесстрастное, теперь напомнило Кириллу лица людей, стоящих в церкви.
— Ничего брать не надо! — добавил камчадал, заметив, что приказчик наклонился, чтобы поднять монету. — Худой дело — рука отпадет. Лучше положить свой вещь. Камень — добрый. Хорошо будет. Всем хорошо, однако.
Кирилл с удивлением взирал на старика. Но лицо того снова стало непроницаемым. Проводник поклонился камню и положил на один из его уступов свою трубочку. Затем, снова поклонившись, стал спускаться к лошадям.
Следуя его примеру, Хлебников отстегнул от пояса нож и положил рядом с трубкой: обычаи надо уважать. Он собрался уходить, когда заметил, что Гузнищевский прячет в карман монеты, собранные у подножия камня.
— Что вы делаете, сударь!
— А чего ж добру пропадать? — искренне удивился приказчик.
— Так ведь святое место…
— Помилуйте, это ж нехристи, язычники!
— Все равно, я прошу вас, оставьте все здесь…
— Хорошо, — Гузнищевский был явно недоволен, однако решил не ссориться. — Пусть будет по-вашему. Спускайтесь, Кирилла Тимофеевич, я вас догоню.
Всю дорогу до Ключей молчали. До острожка добрались, когда стемнело. Разместились в избе казацкого старшины. Хозяин — степенный, крепко сбитый казак — о происшествии рассказать сумел не много:
— Ватага напала неожиданно, вишь, как оно вышло… Митяя, кума моего, что лавкой вашей заправлял, сразу кистенем в висок хватили, даже вскрикнуть не сподобился. А домашних его: жену Агафью да сынишку — Митькой тако же, как батьку, кликали — на ножи… Дочка евоная, годков пятнадцати, подалась было ко мне за подмогой, так ее словили, снасильничали всем гуртом и помирать кинули… Она мне перед смертушкой своей все и раскрыла, когда мы, «красного петуха» заметив, на выручку двинули. Да поздно. Одно пепелище от фактории осталось, вишь как…
— И то странно, — подал голос Гузнищевский, — как это ухитрились лиходеи время выгадать для набега своего. В магазине здешнем рухляди как раз на целый обоз набралось…
— Хто его ведает… Люди-то были от самого Креста — атамана воровского. Девчонка Митриева слышала, как они его промеж собой поминали. А у Креста везде глаза да уши есть.
Поутру, побродив на останках фактории, не узнав ничего нового, решили возвратиться в Нижне-Камчатск. Обратная дорога обошлась без всяких случайностей.