Невеста

Блейк София

— Дура, — он отвечает, — я же насильник, и я их вызываю?! Да я тебя и не трогал еще, любая экспертиза подтвердит.

Я понимаю, что еще минута — и конец моей свободе и мечте о высшем образовании.

— Сергей! — кричу, — не колоти в дверь, мы обо всем договоримся. Иначе милиция приедет.

Серый там выматерился, слышу, но стучать и звонить перестал. А я падаю на колени перед ушлым дядькой этим и говорю:

— Не звоните в милицию, пожалуйста, я вам все сделаю, что захотите.

Он с минуту поколебался, но у него номер был уже набран, и там, в трубке, отвечают, мол, дежурный по городу и все такое.

— Вы извините, тут недоразумение вышло, — он говорит, прижимая трубку к голове. — Мы с девушкой познакомились, и мне показалось,

что она имеет преступное намерение, но теперь все уладилось. Претензий нет. У вас нет претензий, девушка?

— Нет, никаких, — сказала я в поднесенную трубку. Дядька одобрительно улыбнулся мне. — Моя фамилия? Ющенко, Виктор Семенович, из Киева. Извините за беспокойство. — И трубочку положил. — Теперь, ненаглядная моя, надеюсь, ты еще помнишь, что твои ампулки у меня?

— Помню, — говорю, вставая и отряхивая колени. — Но ты вряд ли второй раз будешь им голову морочить. У них и так работы хватает.

— Ну, смотри, — и он снова набирает 02.

— Стой! — я нажимаю на рычаг и говорю: — Чего ты хочешь?

— Тебя, моя сладкая, всего один разочек. И разойдемся без проблем. А то, наверное, у тебя уже длинный список жертв, и есть такие, кто твои приметы милиции описал. Хочешь лично проверить в отделении?

Говорит это и улыбается, доволен собой, как сытый котяра. Наверное, мне надо было сказать, что он теперь до конца отпуска из квартиры не выйдет, если не отпустит меня, потому что он уже слышал, что я не одна, и мой дружок подкараулит его в подъезде за наглое принуждение. Но вместо этого я сняла с себя все, кроме босоножек, и легла тут же в комнате на тахту. Представляешь, раскрытые окна, роскошный закат на юге, крики чаек и детей, играющих на улице, облупленный старый одесский дом — и вонючий пятидесятилетний мужик дышит мне в лицо и ебет, как суку…»

— Почему так драматично? — я подняла брови. — Обычная разводка на запугивании, просто неприятный секс.

Маша покачала головой, уголки ее губ двинулись вниз.

«Это было на втором этаже, и Сергей умудрился залезть на балкон по виноградной лозе. Он слышал через дверь общение с милицейским дежурным и понял, что никто не приедет. Я пару секунд видела его перекошенное от злости лицо, а потом он схватил со стола бутылку вина — тогда все ухажеры на юге считали своим долгом распить сухое вино с девушкой, перед тем, как тащить ее в постель. Водка летом хуже идет. Этот Ющенко в последний момент что–то понял по моему взгляду и начал поворачивать голову, но не успел. Я зажмурилась за миг до того, как кровь и вино вперемешку хлынули мне на лицо. Еще повезло, что осколком стекла не зацепило… Я не знаю, выжил он, или нет. На этом мужике было столько крови, и лежал он неподвижно, но мы не притрагивались к нему, и ушли, как только я умылась.

На следующее утро мы сели в автобус до Ялты, и там снова занялись тем же самым. Хоть я и хотела удрать домой, но Волк сказал, что теперь я прошла боевое крещение, и мы вместе до гробовой доски. Он жил, как безумный: напивался, курил траву, выигрывал в карты, обхаживал стареющих баб, любил меня, воровал, дрался, унижал официантов, грабил тех, кого я опаивала клофелином, проигрывал в бильярд. У него всегда была куча идей в голове, и все они были криминальными. Кажется, если бы ему заплатили, чтобы он месяц жил, как нормальный человек, он бы повесился с тоски на следующий день. Он постоянно напоминал мне, какая я красивая, сексуальная, классная, как он любит меня, но при этом не забывал отправлять меня чуть ли не ежедневно на поиск новых жертв. Я бы все–таки ушла от него, но Волк знал обо мне все, и мне было бы страшно жить, зная, что в любую секунду он может появиться на пороге и начать меня шантажировать. С другой стороны, я не могла не понимать, что рано или поздно очередная жертва снова почует неладное, и я могу поплатиться за это свободой и жизнью.

Между тем, Волк повстречал знакомых московских бандитов, и они пустились в такой разгул, что у меня появилось чувство,

будто все это происходит не со мной. Это был конец восьмидесятых, и я тогда даже не подозревала, что существует столько разной наркоты! Но не это и не преступления, в которых мы участвовали, напрягали меня больше всего, а то, как Волк называл меня любимой и принцессой, но буквально через минуту подсовывал под своих корешей. Там было еще много девок, некоторые считали себя подружками бандитов, но большинство из них парни просто снимали на танцплощадках, или прямо на набережной, то есть, я видела, что ни одна постоянная любовница этих людей в оргиях не участвовала.

— Как ты можешь обращаться так со мной? — возмущалась я. — Почему ты хочешь, чтобы я была, как все эти девки, которые просто отрываются по жизни? Ни один из твоих корешей не позволил бы вести себя так со своей девушкой. И ни одна из этих одноразовых телок не позволила бы такого в своем городе, общаясь со своим парнем. Выходит, они все здесь просто развлекаются на отдыхе, а мы так живем!

— Малыш, ты мыслишь, как провинциальная мещанка, — отвечал Волк. — Это и понятно, если вспомнить, откуда я тебя вытащил, чтобы показать настоящий мир. И вот, вместо благодарности за то, что вместо ивановского убожества ты купаешься в теплом море, ешь и пьешь самое лучшее, не отказываешь себе в нарядах и вообще ни в чем, ты вдруг несешь высокоморальную чушь, и амбиции прут из тебя, как дерьмо из прорванной канализации. Почему бы просто не наслаждаться каждой минутой, которую я тебе подарил?

— Ты подарил? — я хохотала в его самодовольную рожу. — Да я сама зарабатывала все эти клофелиновые бабки, подставляясь под каждого урода, а ты обычный сутенер, и сам это знаешь. Тебя твои же бандиты презирают, потому что только такой подонок, как ты, берет свою девушку на оргии с блядями.

— Заткнись, истеричка! — говорил Волк и покидал комнату.

В принципе, я нарывалась на то, чтобы он меня ударил, но Волк не хотел, чтобы я в такой момент окончательно сорвалась с катушек, ведь я была ему нужна. Я чувствовала это и провоцировала его все более изощренно. Ты же понимаешь, как может достать мужика женщина, которая с ним живет?»

Я снова кивнула в ответ.

«В общем, наступил какой–то вечер, когда я заявила при всей этой публике, благополучно собравшейся за ужином в алуштинском ресторане, что их Волк на самом деле не более, чем шакал и обычный сутенер, с которым правильному урке знаться впадлу.

Волк побледнел и сказал, что я обкурилась, но самый авторитетный из бандитов заявил:

— Убери от нас эту сучку и разбирайся сам со своими делами. Не порти нам застолье.

Дома он меня, наконец, избил, но мне только стало от этого легче — теперь я знала, что буду делать. Еще через день мы отправились в Ригу, чтобы на прибалтийских курортах продолжить наш промысел. Я вела себя образцово перед ним, извинилась за крымский инцидент, и он успокоился, несколько раз, правда, сказав, что я отношусь к тем женщинам, которые от побоев становятся только покладистей. Вроде, как это наша русская черта в бабах, и тем же латышам этого не понять. Я улыбалась, слушая это. На следующий день мы собирались ехать в Юрмалу, где Волк договорился о встрече с кем–то из своих бесчисленных знакомых. Он, и правда, сходился с людьми невероятно легко — не отнять у него этой черты в характере.

В общем, я уже заканчиваю. Накануне отъезда я устроила ему феерический вечер любви, а бутылку водки зарядила тройной дозой клофелина, как он сам меня и учил. В последний момент он что–то заподозрил, но уже ноги не держали его, и он свалился посреди комнаты съемной рижской квартиры. Я собрала свои вещи и этой же ночью уехала в Москву. Некоторое время я тряслась, ожидая, что Волк нагрянет ко мне в Иваново, но мать никто так и не побеспокоил. Я же поступила в институт легкой промышленности, куда в те годы и конкурса–то почти не было. Через пару лет прибалтийские страны отделились, и я поняла, что теперь могу вздохнуть спокойно.