Невеста
Шрифт:
— Покрути жопкой для меня, Сильвия, люблю смотреть, как ты на шест запрыгиваешь, обезьянка.
И я ухожу, не отвечая ему, а сама бледнею от злости, хорошо, что в полумраке этого не видят клиенты. Пробовала я говорить и с администратором.
— Влад, разве проблема сказать этому козлу, чтобы отвял от Мадлен? Она же в завязке, и работает лучше всех, пусть даст ей дышать спокойно.
— Он уже впарил всем, кому мог, — улыбается Влад, коротко стриженый блондин с лицом комсомольского вожака прошлых лет. — Мадлен–то была его раньше, а теперь отказывает, кому ж приятно клиента терять?
— Он преследует ее, работать мешает, — подыскивала я аргументы, способные убедить администратора
— Сильвия, ты же в курсе, — снисходительно объяснял Влад, — если бы он не платил кому надо, его бы здесь не было. А так он же ее силой не заставляет — пусть болтает себе языком. Профессия у него такая — лохов разводить.
Но вот настал день — это было в середине зимы — когда государевы люди в черных масках с трех сторон хлынули в «Медового носорога», и все работники и посетители послушно легли на пол. Я как раз была на сцене, успев сбросить платье и кружась вокруг шеста. У меня было желание увеличить число кругов до пятнадцати, и, чтобы это эффектно выглядело, я обхватывала ногой шест и вертела несколько кругов, не касаясь подиума, потом еще несколько и еще, пока не чувствовала, что головокружение уже слишком сильное, и только тогда останавливалась. Как говорила Мадлен, это было похоже на фуэте, только с шестом, и неизменно вызывало аплодисменты зрителей. А в клубной работе очень важно привлечь к себе внимание — тогда наверняка тебя пригласят за столик, угостят выпивкой, ну, и так далее.
В общем, когда ОМОН с ОБНОНом ворвались в клуб, я как раз кружилась, и не сразу поняла, что произошло. Свет уже зажгли, разогнав интимный полумрак, музыка утихла, слышались грубые команды и звук ударов, а я торопливо натягивала на себя платье, не глядя, что творится вокруг. На меня–то и внимания почти не обратили, поскольку ОМОН занялся в первую очередь теми, кто сидел в дальних углах — валились столики и стулья, падали те, кто, увлекшись дамой, или попросту пьяный, не услыхал команды лечь на пол.
Сахно уже лежал лицом вниз, а Маша сидела рядом с ним на стуле, глядя в пол. Девушек не сбивали прикладами и не трогали руками, если они не дергались сами. Я быстренько села рядом с подругой, схватив сумочку, которую оставляла тут же, под ее присмотром, на спинке стула. Это был уже второй на моей памяти милицейский рейд в «Медовом носороге», и я знала, что дело не окончится быстро. Вначале увели каких–то клиентов в наручниках, видимо, разыскиваемых. Потом стали допрашивать по очереди других мужчин. Если документы находились при них, они тут же отправлялись восвояси, а когда документов не было, задавали вопросы клиентам и их друзьям, если клиент пришел не один. Словом, процедура тянулась медленно и периодически прерывалась на избиения, когда не допрошенный еще посетитель делал попытку подняться или просто шевелился на полу. Парням в масках и камуфляже физические упражнения доставляли явный кайф, и я замечала, как их глаза в прорезях шныряют по залу, выискивая нарушителя, на котором можно размяться.
Я немного удивилась, когда в числе последних прошел проверку и Сахно — камуфляжные ребята вроде бы грамотно обыскивали всех, и для барыги не было сделано исключения. Некоторых, вызывавших подозрения клиентов, даже раздевали в углу, чтобы прощупать все швы. Особенно доставалось кавказцам — я видела, как двоих грузин, постоянных клиентов, которых я хорошо знала, раздели догола и дали им несколько унизительных пинков. Эти люди занимались импортом вин со своей родины, и вся их оплошность состояла в том, что они пытались объяснить защитникам порядка, кто они такие, вместо того, чтобы покорно стянуть с себя трусы.
В общем, Сахно тоже обыскали, как и большинство,
Только когда зал опустел, и менты занялись на закуску девушками, я увидела в своей раскрытой для осмотра сумочке товар проклятого барыги. У омоновца, стоящего передо мной, зрачки заполнили обе прорези.
— Эй, понятые! — заорал он. — Идите, полюбуйтесь.
— Это не мое, — выдохнула я, представляя, как идут в тартарары все мои мечты и надежды.
— Это мои наркотики, — спокойно сказала Машка. — Соня пошла танцевать, а я испугалась, и переложила это ей в сумочку, пока был вначале переполох.
— А теперь чего одумалась? — спросил милиционер.
— Совестно стало, — сказала Маша.
— Да, тут у нас целое дело! — радостно сказал другой страж закона, подходя к нам. — Преступное сообщество!
Я не видела его лица под маской, но голос был довольный, как будто он только что обезвредил целую дилерскую сеть.
Наркотиков оказалось вполне товарное количество, с ними обошлись бережнее, чем с людьми, запаковав при понятых в большой целлофановый пакет, и запечатав его пломбой с печатью. Мы с Машей, уже переодетые в обычную одежду, были помещены не в подвальную камеру временного содержания, а за загородку для случайных задержанных, или, по-народному, «обезьянник» местного райотдела, и обноновский оперативник поочередно вызывал нас на допрос. Меня выдернули первую, и я оказалась в кабинете, оборудованном новой офисной мебелью и компьютером. В детективах этих лет старательно описывалась нищета служителей закона, и по контрасту подчеркивалась вызывающе крутая обстановка, в которой жили преступники. Я же в очередной раз убедилась, что все это очередная ложь. Без всяких пристрастий, подумайте и вы: неужели милиция была настолько безмозглой, чтобы травиться паленой водкой, или там корячиться на обшарпанных стульях, когда сколько угодно предпринимателей готовы были раскошелиться на спонсорскую помощь, только бы их защитили по-настоящему? То есть, исполнили в отношении их свои прямые обязанности. Ах да, настоящий героический мент просто обязан быть бедным и голодным, ездить на автобусе и терять семью в угоду священному долгу…
Впрочем, перед оперативником, внимательно глядящим на меня, я думала вовсе не об этом, а рассказывала ему подлинную историю, честно встречая недоверчивый взгляд.
— Вы, пожалуйста, проверьте отпечатки на пакетиках, — попросила я под конец. — Если я говорю правду, вы не найдете ни моих, ни Машиных отпечатков, будут только пальцы этого Сахно, которые, я уверена, уже есть у вас в картотеке.
— И на хрена мне это надо? — зевнул опер, что было вполне естественно после трудовой ночи. — У меня есть вы, понятые видели, что находится в сумочке, которую ты признала своей. Дело, в общем–то, можно передавать следователю. А ты предлагаешь его усложнять, добавляя мне лишнюю головную боль.
— То есть, вы хотите сказать, что справедливость для вас вообще ничего не значит?
— Ты знаешь, малявка, сколько тут, передо мной сидело всякой швали? — Он указал на мой стул. — И все они, как один, только и говорили о справедливости, причем наркотики, найденные в их вещах, на голубом глазу объявляли подброшенными.
— Но меня–то проверить легче легкого!
— Это тебе так кажется, — опер закрыл покрасневшие глаза и откинулся в своем кресле. — Даже если ты не врешь, ваш этот Сахно сейчас заляжет на дно. Ух ты! — обноновец широко раскрыл глаза и с чувством продекламировал: