Неведомые поля (сборник)
Шрифт:
— Очевидно, вы сами видите, почему должны покинуть нас и сделать это немедленно. Одно подобное заявление на людях, пусть даже это будет просто слух, родившийся, как всегда бывает, из обычной частной мысли… и смятение овладеет несчастным населением Ноу—Поупери. Вы ведь доктор, значит, должны понимать, как распространяется заражение. Смятение неизбежно приведет к хаосу, сэр, а хаос — это ворота в ад. Я не могу себе представить, что вы, будучи добрым голландским кальвинистом, могли бы мне возразить на этот счет.
Доктор Даппер, не отвечая, смотрел в сторону, стараясь сфокусировать взгляд на окружавшей их путанице следов. Его голова все еще звенела от удара, и когда он потряс ею,
— Исаак да Сильва отправляется с рассветом, — оживленно говорил преподобный Кертли. Насколько знал доктор, этот бродячий торговец, строптивый старый португалец был неприятным спутником, но вполне уважаемым человеком в своей профессии. — Он довезет вас до места, с которого Пенобскот становится судоходным, а оттуда у вас уже не будет сложностей найти себе транспорт вниз до Фалмута, и далее корабль, который увезет вас куда вам только заблагорассудится. Сегодня же вечером, когда вы будете собирать те веши, которые захотите взять с собой… — он пожал плечами, и на его лице показалась чуть ли не улыбка, — я счел бы за любезность с вашей стороны, если бы вы оставили мне некоторые из ваших превосходнейших желудочных препаратов. Мне еще не встречалось лекарство, которое приносило бы столь же немедленное облегчение.
— Это будет честью для меня, — ответил доктор Даппер. — Однако если до меня дойдет известие, что вы обвиняете племя абенаки в исчезновении вашей жены или что им причинен какой—либо вред…
Преподобный Кертли серьезно кивнул.
— Даю вам слово.
Обратно к поселку они шли молча и расстались у околицы. Священник отправился к себе в дом, где больше не было миссис Реморс Кертли; Олферт Даппер же приложил к разбитой губе кусочек медвежьего жира, оставшегося с прошлой зимы, и принялся паковать те немногочисленные пожитки, которые собирался взять с собой в путешествие к тому неведомому, что могло ожидать его в Голландии. Возможно, это была тюрьма; возможно, Маргот Зелдентхейс… Олферт Даппер всегда умел распознать те моменты, когда лучше всего оставить свою судьбу прихотям превыше его собственных.
Сборы заняли больше времени, чем должны были, учитывая, как немного он на самом деле хотел взять с собой. Горстка сушеных трав… маленький, чрезвычайно острый нож… банка с джемом из дикого винограда (плата за лечение сломанной руки ребенка, которую он вправил и закрепил лубками)… пара причудливо обезображенных абсцессом коренных зубов… его ступка и пестик — в неглубокой чаше из сосновой древесины до сих пор оставались пыль от растолченной пижмы и характерный камфарный запах этого цветка… кусочек черных кружев, тоже имеющий свой запах… Каждая из этих вещей несла в себе память об этом нелепом, устрашающем, жутко прекрасном новом мире, где водились единороги. Он покидал его, увозя с собой гораздо больше, чем привез.
Когда все было закончено, он уселся на ступеньках (собственно, ступенька была всего одна) своего маленького дома, выстроенного для него соседями, и во все еще теплой ночи принялся ждать, когда мимо задребезжат колеса фургона Исаака да Сильвы — этот звук всегда напоминал ему усталый, жалующийся голос самого торговца. Он настолько обессилел, что не мог надеяться
— Мне будет тебя не хватать, — проговорил он.
Ему показалось, что Надвигающийся Дождь слегка кивнул, хотя он мог и ошибаться.
— Она с твоим народом? — спросил доктор, и, дождавшись еще одного кивка, мягко упрекнул абенаки: — Видишь, ты все перепутал. Она уже ушла к вам, а я еще только уезжаю. Это ты увел ее отсюда?
На этот раз кивок был совершенно отчетливым. Олферт Даппер спросил:
— Ей будет хорошо с вами?
— Маленькое время, — отозвался Надвигающийся Дождь. — Большое время… — он пожал плечами и слегка качнул головой; потом добавил: — Когда—нибудь. Где—нибудь.
Он сделал жест обеими руками, словно отталкивал от себя горизонт.
— Ты хочешь сказать, что ей предстоят долгие путешествия?
Надвигающийся Дождь не ответил. Доктор Даппер медленно произнес:
— Мне грустно за нее. Передай ей, что я желаю… — однако он не имел понятия, что может пожелать Реморс Кертли, и поэтому сказал просто: — Позаботься о ней, пока она с вами, и передай, что я никогда ее не забуду. Прошу, скажи ей это.
— Для тебя, — сказал абенаки. Он запустил руку в мешочек из оленьей кожи, который всегда висел у него на поясе, и вытащил помятый и слегка истрепавшийся с краю голландский чепец, тот самый, без которого Олферт Даппер никогда не видел миссис Кертли, не считая одного—единственного раза. Доктор нерешительно принял подарок; у него внезапно пересохло в горле настолько, что он не смог даже поблагодарить индейца за доставку. Его хватило лишь на то, чтобы тоже кивнуть в ответ, на короткое мгновение склонив голову над чепцом. Ее запаха не было. Он надеялся, что будет.
Надвигающийся Дождь двинулся прочь еще до того, как доктор услышал дребезжание фургона да Сильвы.
— Единорог, — сказал доктор ему вслед. — Я так и не знаю, как он у вас называется, хотя мне точно известно, что у вас есть такое слово.
Абенаки остановился, но не повернул головы. Доктор Даппер спросил:
— Она… Вы ехали верхом оба? Я так себе и представлял.
Тут Надвигающийся Дождь все же посмотрел на него, но ничего не сказал. Фургон торговца скрипел все ближе; доктор пытался не думать о том, как будут звучать несмазанные оси на протяжении предстоящей долгой поездки. Повышая голос, он проговорил:
— Я видел его дважды, хотя и не имел права, я знаю. Я не должен был… Скажи, он… я имею в виду, единорог, он… как ты думаешь?.. — Однако доктор и сам не знал, о чем хочет спросить, как перед этим не ведал, чего хочет пожелать Реморс Кертли в последующей жизни, и поэтому вопрос снова остался незаконченным.
Еще не рассвело, но в курятнике учителя Праути сонно прокукарекал петух, и уже виднелся грузный силуэт фургона Исаака да Сильвы, приближающегося к докторскому дому. Олферт Даппер поднялся, чтобы принести свои пожитки, но вдруг понял, что Надвигающийся Дождь по—прежнему смотрит на него в упор и глаза индейца изменились — сейчас они были такими же, как в тот миг, когда они вдвоем впервые увидели единорога. Глаза абенаки были широко раскрыты, полны такой сияющей молодостью, какой доктор никогда в них не видел, и так ясны, что было мучительно смотреть в них.