Нет
Шрифт:
Неожиданно в разговор вмешалась Тамара. Обращаясь к Блышу, но никак не называя его, сказала сухо:
— Мне кажется, вам пора. Сурен Тигранович разрешил десять минут, а прошло уже полчаса.
— Ох, какая ты, сестричка, строгая, — подмигнул Блыш. — Это ты Мишку Агаянца пугнула? Человек до сих пор заикается…
— Меня зовут Тамара Ивановна, может быть, это вам пригодится в будущем, а пока — будьте здоровы, всего хорошего!
Блыш торопливо распрощался и ушел, явно растерянный. Хабаров не вмешался в словесную перепалку, лежал посмеивался, а когда дверь за Блышом закрылась, сказал:
— Зря
— А что он вас расстраивает? Думаете, не вижу? Прилетел… Расхвастался… Мы… у нас… летаем… Подумаешь, какой Чкалов нашелся…
— Молодой, не все еще понимает.
— А я, по-вашему, старая, да? Я понимаю, он не понимает?
— У тебя же специальность другая. Твоя должность нежная.
— Нежная! Вот как вколю сейчас витамин, узнаете, какая у меня должность. Прилетают тут всякие тоску наводить. Скажу Сурену Тиграновичу, чтобы больше никого не пускал…
— Ладно. Лучше шепни по секрету: мать в город собирается или не собирается?
— Не знаю. Слышала, Клавдия Георгиевна говорила ей: «Поезжайте, мы тут и без вас вполне управимся». А Анна Мироновна вроде сомневается. Тревожится.
— Ну что с ней делать, Тамарочка? Книжки мне нужны. Пропадаю без книжек: пишу, пишу, а все не то получается. Нет шампура. Знаешь, что такое шампур? Железка прямая, жесткая… На ней шашлык готовят. А без шампура какой шашлык? Так — мясо. Разрозненные кусочки.
— И чего вы такой беспокойный с этими записками сделались? Куда спешите? Отдыхали бы. Бюллетень и так оплатят. Скучно — художественную литературу почитайте. У нас в поселке библиотека хорошая, скажите, что принести, я принесу.
— Бюллетень оплатят — это верно, но есть на свете вещи и поважнее денег. Или, по-твоему, нет?
— Есть. Почему нет?
— Признаешь. А что поважней?
— Любовь.
— Любовь? Может быть… может быть… А работа?
— Это, я думаю, смотря какая.
— Работ на свете бывает всего две: полезная и бесполезная. Тамара показала пальцем на хабаровские листочки, сложенные в аккуратную стопку, и спросила:
— Эта полезная?
— Стараюсь, — сказал Виктор Михайлович. — Тем более что другую я сейчас все равно делать не могу.
Он писал:
Человек открывается, как земля из-под снега, — протаиванием, частями: более выпуклое выходит на свет раньше, низинное — позже. Помнить об этом постоянно. Особенно готовя молодых испытателей. Первые успехи часто оказываются вреднее первых неудач, особенно если даются слишком легко. Осторожность, внимательность и сомнение — главные составляющие правильного подхода к делу.
И на другом листке:
Однолинейного прогресса только вперед, только вверх практически не бывает. Прогресс как дыхание: вдох — выдох и снова вдох — выдох. Если опытная машина на первых полетах балует послушанием и миролюбием, бойся ее. Будь настороже и старайся предвидеть, с какой стороны последует удар.
На третьем листке:
Теперь уже никого не надо убеждать, что летчику-испытателю необходима инженерная подготовка. Не столько диплом, сколько подготовка по существу. Перед летчиками с надежно развитым инженерным мышлением надо больше вскрывать дефекты. «Инженерная анатомия» ни в коем случае не должна затмевать «инженерную
И опять в скобках, словно реплика будущему оппоненту:
Знаю, есть негласная тенденция: хорошо бы заменить испытателей автоматической аппаратурой. Слишком «умный» летчик — помеха. Дело испытателя: взлети и сядь. Остальное надо отдать приборам, телеметрии.
Пусть приборы точнее меня скажут, сколько, чего, где, то есть точнее измерят, оценят явление количественно; а кто ответит: это хорошо или не очень хорошо, это удобно, сподручно? Пока речь идет о пилотной машине, качественная оценка не менее важна, чем количественная. И дать ее может только живой человек. Только Я! И нестандартные решения в нестандартных обстоятельствах тоже моя — человека — привилегия.
Хабаров посмотрел на часы. Подошло время очередной тренировки. Он отложил карандаш и взялся за резиновые хвосты. Пока сгибал и разгибал руки, в голову пришла новая мысль: «А не включить ли в книгу подробный разбор каких-то характерных, особо поучительных полетов — удачных и неудачных? Пожалуй, это будет оправданно. Надо только хорошенько отобрать примеры».
И, продолжая растягивать резиновый бинт, Виктор Михайлович начал перебирать в памяти «подходящие» полеты.
Отказ авиагоризонта ночью. Это был каверзный случай. Он еле сел тогда. На следующий полет поставили два прибора, но стало не лучше, а хуже — какому прибору верить, когда возникает разница в показаниях? Казалось, простыми средствами задачу не разрешить. Гениальный выход нашел Севе: «Черт с ним, ставьте третий авиагоризонт, можно будет хоть на «элементарное большинство» ориентироваться…»
Пожар в воздухе. Тоже еле сел. В чем, так сказать, соль того полета? Не сумел вовремя оценить истинной меры опасности. Надо было прыгать. Обязательно надо! А он тянул, и его потом не ругали, его, наоборот, представили к ордену и наградили за спасение материальной части. Но он-то знал — случай вывез. Слепой, безмозглый случай…
Посадка с поврежденным рулем высоты… Сел, управляясь одним триммером. Все дружно ругали. Все говорили: «Повезло!» Он лениво отшучивался: «Дуракам всегда везет». И только Алексей Алексеевич спросил: «До этого полета ты пробовал оценить полную эффективность триммера?» И когда услышал утвердительный ответ Хабарова, аж крякнул от удовольствия: «Голова! Ля тэт травай бьен…»
Кажется, он напал на хорошую мысль — разобрать трудные полеты, ничего не скрывая, ничего не приукрашивая, не щадя себя.
Полет надо описывать со всеми подробностями, описывать с позиции стороннего наблюдателя… Вот именно, стороннего…
Полеты! Сколько их было за двадцать лет, и какие были полеты! Наиболее трудные Хабаров просматривал теперь словно бы в кино, словно бы они были вовсе не его полетами.
«Самый строгий и самый справедливый судья летчика — сам летчик, если он, конечно, настоящий и если жив», — так когда-то говорил Хабарову Алексей Алексеевич, так потом говорил Хабаров другим.