Нет имени тебе…
Шрифт:
Вернулся. Я успокоилась и разволновалась одновременно. Он расспрашивал о Музе. Рыцарь печального образа! В зоомузей не попал, там выходной. Выложил тысячу рублей.
– Что это за деньги? Откуда?
– Часы продал.
– Ваши замечательные часы? За тысячу?!
– Больше за них никто не дал. Зашел в магазин, но там без документов не берут. А один человек у метро – взял без документов. Похоже, большой плут, но хоть какие-то деньги я должен был выручить?
– Милый вы человек, что же вы меня не спросили, что должны, а что нет…
– А для портретика он коробочку дал.
Вытащил из кармана коробок, открыл, а там портрет Музы, который был под крышечкой часов.
И снова гадкая (а может, единственно здравая?) мысль: отвезти его в больницу! Как он себя поведет, что
– Ладно, что сделано – то сделано, – говорю я, накрывая на стол. – Будем есть курицу. Это курица-гриль, вы, наверное, такой никогда не ели.
– У вас новая прическа, – отмечает Дмитрий. – Она вам к лицу.
А я думала, не заметит. Хотя как не заметить: была, словно нестриженый, взъерошенный пудель, теперь на голове аккуратная шапка волос.
Занялась бумагами. Нашла прелестное письмо к бабушке от известных художников – Билибина и его жены Щекотихиной-Потоцкой. Когда они вернулись из эмиграции, то некоторое время жили рядышком, на Плуталовой, а потом переехали, но тоже недалеко. Новый тридцать седьмой год бабушка встречала в какой-то командировке, а они заходили с подарками проведать мою прабабушку и маленькую Музу, а затем написали бабушке это поздравительное письмо с рисунками. В письме шла речь о делах с упоминанием каких-то лиц из Академии художеств и бытовые подробности, но лучше всего картинки: моя прабабушка качается в кресле-качалке. Матрона в круглых очках – в доме жила какая-то женщина, няня или домработница – с маленькой Музой на руках. А еще Муза с раскрытой книжкой на коленях сидит на горшке под нарядной елкой, а вокруг выставлены зайчик, две куклы и кукольная посуда – маленькие кастрюлька, ковшик, чайничек и чашечки на блюдцах.
В нижнем ящике комода мне попалась тонкая книжка с иллюстрациями Билибина – сказки Пушкина. Это был первый Пушкин, с которым я познакомилась в детстве, и сказки его так навсегда у меня и остались в образах Билибина.
Билибин умер в блокаду.
И снова у нас случилась ночь разговоров. Она не планировалась. Мы разошлись по комнатам, чтобы пораньше завалиться спать, ведь накануне легли под утро и встали рано. И вдруг он постучал ко мне, резко, торопливо, будто что-то случилось. А случилось то, что по телевизору шла какая-то мракобесная передача. О времени. Он воспринял все крайне серьезно: область повышенной гравитации и область отрицательных энергий, ловушка времени, кротовина, в которой замедляется время… Он думал, что это научная передача, и надеялся, что я в этом разберусь. Он не хотел верить, что все это вранье. И про зоны разлома с эфирными выбросами, про карман пространства и времени и про искривленное пространство, которое позволяет проскользнуть в другой мир…
– Как же я проскользнул? – задал он резонный вопрос.
– И в самом деле, как? И почему другие не попадали в искривленное пространство подворотни, ведь она в центре города?
Я думала об этом на полном серьезе. Значит, верила, что он оттуда?
За разговорами мы опять просидели уйму времени. Он рассказывал, как Муза жила в Коломне у генеральской дочери, о ее племяннице Анне и семейном докторе, который, как говорится, попал как кур во щи. Арестовали доктора по подозрению в разных убийствах. Первое из них – отравление Анны. Юная девица, обманутая каким-то военным, чтобы избежать позора, решилась избавиться от плода. Только помогал ей в этом не доктор, а кухарка, которая привела старуху-ворожею. В других убийствах доктора обвинил его внебрачный сын. Муза считала, что сын оговорил отца, потому что тот собирался жениться и этот брак лишил бы сына наследства. Однако, чем закончилось разбирательство и удалось ли доказать непричастность доктора к этим смертям, Дмитрий не знал. А еще он рассказал, как Муза прибежала к нему в ночь смерти Анны, как они венчались и как потеряли друг друга, потому что Муза испугалась полиции, хотя ей, как жене Дмитрия, ничего не угрожало.
– Ну,
Это правда. Поэтому я стала рассказывать о себе и не заметила, что говорю такое, о чем никто, кроме Вальки, не знал. О Машке. Она – красавица, вот она действительно похожа на Музу, и ей был дан талант, а она и себя, и талант погубила. В ней работает какой-то механизм самоуничтожения. Я подозреваю, что у нее с головой не все в порядке. А может, у нее СПИД? Иначе просто нет объяснения тому, что Машка не думает ни о себе, ни о других, ни о завтрашнем дне, будто его не будет. Ужас в том, что помочь мне никто не может, а у Машкиного отца своя жизнь. Я живу в постоянном ожидании несчастья…
Дмитрий слушал внимательно, смотрел с задумчивым состраданием, а точнее с сострадательной задумчивостью. И вдруг я подумала: не обо мне он задумался.
Господи, как стыдно! Зачем я говорила все это? Об этом вообще надо молчать.
22
Валька утверждает, что у Музы нескладуха между внешним и внутренним возрастом. Внутренне она не стареет. А у меня обратный процесс. Внутренне я постарела раньше, чем внешне.
Почему некоторые сохраняют способность влюбляться, любоваться окружающим, интересоваться всем на свете, а другие ее теряют? Муза – молодая, я – старуха.
Среди бабушкиных бумаг нашла старый потертый кожаный кошелек с тиснением – панорамой Таллина. Кошелек ссохся, стал совсем плоским и твердым, как сухарь. Заглянула внутрь – пусто. Бросила его в коробку с ненужными бумагами, но, словно меня кто одернул, достала и ногтями подцепила уголок кармашка на задней его стенке. Там лежала маленькая бумажка, раз восемь сложенная, как шпаргалка. На ней мелко-мелко было написано:
«Живущий под кровом Всевышнего, под сению Всемогущего покоится. Скажет он Господу: «Заступник мой, прибежище мое, Бог мой, на Которого уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы. Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его безопасен; щит и ограждение – истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, беды, во тьме приходящей, недуга и беса полуденного…» И т. д.
Я спросила у Дмитрия, что это. Он ответил: псалом. А я думала молитва.
– А это и есть молитва, просьба о заступничестве, – сказал Дмитрий и улыбнулся ласково, как улыбаются детям. И мне стало так хорошо на душе.
23
Дмитрий любит смотреть телепередачи про животных и читать «Науку и жизнь» за семьдесят шестой – семьдесят девятый годы. Почему именно эти? Потому что это годы проживания в нашей семье Эрика Косого (фамилия настоящая, не прозвище), который выписывал журнал. Вот все, что от него осталось. Когда мы с Дмитрием доставали с антресолей дедушкины негативы, сняли и пропыленные связки журналов. А еще Дмитрий внимательно рассматривал два тома «Истории русского искусства». Из живописи ему понравился Брюллов, Александр Иванов и передвижники. А больше всего поразила «Тройка» Перова, смотрел и смотрел на нее и, думаю, забыл про всяких летающих влюбленных и вместе с ними весь русский авангард. Этим авангардом, а также собственной родословной и старыми бумагами я уже затравила его. Он одаривает меня своей замечательной улыбкой и говорит, что, конечно, Перов ему ближе, чем Филонов, но к авангарду он уже привык, а семейный архив для него не чужой, ведь это прошлое Музы, и вообще он рад мне помочь. Я для него так много сделала…
Мы снова зарылись в бумагах. Я нахожу то, что сначала приняла за книжечку, переплетенную в холстинку, а это альбом, и в нем рисунки, причем очень давние, наверное, годов двадцатых. Наброски пейзажей, моментальные этюды, портретные зарисовки, большинство которых изображает дедушку, в чем нет сомнения, уж очень у него характерная внешность. А еще какие-то композиции размером с крышечку спичечного коробка. Какие-то кубики-ромбики, рисунки скрипки во всех проекциях и всякое другое. Отнесла альбомчик Дмитрию и пошла к себе разбираться дальше. Вдруг он появляется на пороге весьма взволнованный и сует мне под нос раскрытый альбомчик с какой-то городской зарисовкой.