Несвершенное
Шрифт:
Кэми вновь опустилась на холодные камни, но была укутана теплыми объятиями. Больше, чем объятиями — ее окружили утешение, забота, надежда, а также горе и сострадание к ней. На какую-то долю мгновения она почувствовала нечто, напоминающее любовь.
«Ш-ш-ш, — приговаривал Эш, — ш-ш-ш, — хотя Кэми молчала. — Это можно отменить. Это можно исправить».
«Кто может отменить это? У кого достаточно сил?» — спросила Кэми, но она уже знала ответ, до того как спросила.
Тот же, кто это сделал. Роб пробудил лес настолько, что мог оживлять созданий из своего воображения. Он
И он никогда на это не пойдет.
Кэми ударила кулаком по брусчатке, словно в ее силах было убить Роба, словно она могла заставить его сделать то, что ей нужно. Руку пронзила острая боль от пореза. Девушка сглотнула. В горле пересохло. Пальцы сомкнулись на том, что поранило ее.
Она подняла руку к лицу и раскрыла ее. В ее пыльной, грязной ладони лежал небольшой металлический предмет.
Ключ. Кто-то спрятал ключ в статую Мэтью Купера.
Кэми вспомнила древние слова, написанные в старой книге.
Их воспоминания лежат под камнем Мэтью Купера и обернуты в шелк Энн Линберн.
Она думала, что речь шла о телах. Ей и в голову бы не пришло, что это говорилось о ключе. Найденный ключ означал, что где-то есть к нему и замок, очень важный замок.
Кэми понимала, что, несмотря на появление ключа, который девушка крепко держала в ладони, она понятия не имела, что делать дальше или как найти этот замок. Она не видела ничего, кроме лица матери, застывшего навсегда.
Кэми знала, что ее трясет, потому что это знал Эш. Она чувствовала себя настолько далекой от своего тела, что Эш казался ближе к нему. Его переживание за нее и любовь приносили успокоение. Казалось, будто ее утешали за всю прожитую жизнь. Каждая обида, нанесенная в детстве, вся затаенная боль, была смыта тем, кто мог подобраться к ней изнутри и почувствовать то, что чувствовала она. Она склонила голову ему на плечо и дрожала вот так, пока не успокоилась.
Она даже не вспомнила, что Джаред был здесь же, до тех пор, пока, наконец, не подняла голову и не увидела его, стоящего и смотрящего на нее и Эша. Он не проронил ни слова. Она не знала, что сказать. Кэми едва понимала, чувствует ли вообще хоть что-нибудь, словно она тоже окаменела.
Глава Тринадцатая
Сердца твоего секрет
Семья Кэми все-таки пошла в квартиру над рестораном «У Клэр». Даже несмотря на потерю матери, мальчикам все равно нужно было где-то спать.
Ее отец, уложив братьев в кровать их мамы, сам улегся рядом на полу и настоял, чтобы Кэми легла на диван в маленькой гостиной. В квартире было всего три комнаты, четыре — если считать маленькую ванную. Куда не взгляни, все здесь напоминало о маме. Расческа, посверкивающая светлым волосом; книга, которую она оставила раскрытой и никогда уже не дочитает, помутневшее от времени зеркало. Кэми проблуждала по дому большую часть ночи, касаясь каждого предмета, словно могла таким образом почувствовать последнее прикосновение своей матери, переданное через безделушки,
Кэми заползла обратно на диван, когда небо стало бледно серым, как выбеленный временем подлокотник дивана. Она заснула, крепко сжимая в ладони ключ Мэтью Купера.
Когда девушка проснулась, первое, что она увидела, был свет, падающий на старый металл в ее руке, ключ казался талисманом. Она не могла позволить себе думать ни о чем другом. У нее появилась загадка, которую надо было разгадать, и стать сильнее.
Нужно было встать и идти, но одной идти не хотелось. Поэтому она выудила из кармана свой сотовый и позвонила тому, кого она всегда выбирала в первую очередь.
— Привет, Анджела, — сказала она. — Хочешь пойти со мной на кладбище?
— Совершенно не хочу, — ответила ей Анджела. — Но увидимся через десять минут.
Анджела ждала ее на улице «У Клэр». Кэми тихо, насколько это было возможно, крадучись спустилась по темной узкой лестнице. Она постаралась смотреть куда угодно, только не на притихший ресторан матери (мама им так гордилась), но тот прочно засел в ее памяти: двери на петлях, открывающиеся туда-сюда, за которыми пряталась кухня, небольшие красочные картины, единственная большая белая стена, которую, как мечтала мама всю жизнь, папа когда-нибудь разрисует фреской, столики с круглыми столешницами и изогнутыми железными ножками.
Когда Анджела открыла дверь и передала Кэми платье и лифчик, большая стеклянная витрина ресторанчика сразу же стала проблемой.
— Должно подойти, — сказала Анджела. — Это мой спортивный лифчик, а так как я никогда не участвовала в чем-то мало-мальски спортивном, значит, и он ни разу не был надет.
— Спасибо! Побудешь на стреме, да?
— Без проблем. А если кто-то пройдет мимо, то я радостно сообщу: Кэми, ты переодеваешься перед огромным окном на главной городской улице, тебя может кто-нибудь увидеть голой, а я буду ржать.
— Твоя уверенная поддержка столько значит для меня! — сказала Кэми, стягивая с себя верхнюю часть пижамы, от которой на спине остались только обугленные лохмотья.
Оказалось, что Анджела была еще выше, чем считала Кэми, а это означало, что излишки ткани создавали впечатление излишков плоти. Платье годилось: и неважно, что оно было черным и простым, и, несмотря на красоту кроя, ничего не сообщало Кэми, кроме скуки.
Когда Кэми вышла, Анджела некоторое время рассматривала ее.
Кэми развела руки в самоуничижительном жесте.
— Так себе на мне, да?
— Ты — это всегда ты, — сказала Анджела и взяла Кэми за руку, чего никогда бы не сделала при других обстоятельствах. — И ты в порядке. Насколько это возможно для безумной нудистки.
Кэми прижалась щекой к плечу Анджелы, и, опираясь на подругу, пошла в сторону городской площади. Должно быть, когда Кэми уснула, прошел дождь: воздух был свеж, чувствовалась влажность весны и всю пыль с мостовой смыло. Фрагменты статуи Мэтью Купера продолжали валяться на улице, отмытые и рассеянные, как кости на археологических раскопках.