Несвершенное
Шрифт:
Свет от горящего дома Глэссов сиял сквозь черные колючие кустарники, как звезда в клетке с шипами. Когда ветер дул не в ту сторону, Холли могла почувствовать волну тепла, как если бы она вошла в открытую дверь печи.
Она хотела бежать к Кэми и помочь ей, но кто-то должен был стоять на страже между домом Глэссов и Ауримером, чтобы остановить спускающихся чародеев, стремящихся перестрелять всех выживших. Холли всмотрелась в темноту и увидела знакомое лицо.
— Привет, Холли.
К ней шел Росс Филипс. Сколько Холи себя помнила, он
Росс сказал ей той ночью, что он по-настоящему любит свою девушку, и, хотя Холли не любила его и не хотела, чтобы он любил ее, она поняла, что он на самом деле имел в виду. Она недостаточно хороша для него — не настолько, чтобы к ней отнеслись серьезно, одна из чумазых Прескоттов, отчаянно пытающихся заполучить благосклонность Линбернов в поместье.
— Не подходи, — крикнула Холли. — Я чародей, такой же, как и ты. Я сделаю тебе больно, если ты подойдешь ближе.
— Сомневаюсь, — сказал Росс и подошел ближе на несколько шагов, без малейшего колебания.
Она даже не намеревалась этого делать. Она почувствовала, как возмущение поднимается в ней, желая сделать язвительные комментарии, но, не зная как: чувство горело в ее груди. Огонь выстрелил из пальцев Холли и почти опалил Россу брови. Он поспешно отскочил назад.
— Ты сомневаешься во мне, — сказала Холли, тяжело дыша и стараясь не показать, как она была шокирована, — а вот не стоило бы.
— Да ладно тебе, Холли, — осторожно сказал Росс с пренебрежением, несмотря на свои опаленные брови. — По-моему, мы оба знаем…
Росс рухнул. Холли на мгновение уставилась в недоумении на свои руки, а потом взглянула вверх и увидела Анджелу с большой дубиной.
— Ну что, сволочь, — спросила Анджела поверженное тело Росса, — теперь дошло?
Она такая злюка, однажды поведала ей Никола Прендергаст, и Холли кивнула, потому что хотела нравиться Николе. Анджеле Монтгомери не приходилось быть такой грубой все время. Ей ничего не стоило быть милой. Холли не знала об этом. Когда-то ей казалось, что быть милой — это чего-то да стоило, даже если всякий раз, когда Холли улыбалась просто так, она чувствовала себя еще незначительнее. Энджи была умной и грубой, с ее языка слетало все тут же, стоило этому прийти ей в голову. Она могла заставить любого, кто отважился перейти ей дорогу, сожалеть и не испытывала при этом ровным счетом никаких угрызений совести. Она могла даже бесчувственное тело довести до белого каления своим сарказмом. Она была очень злой и этим всегда вызывала у Холли улыбку.
Холли была немного обеспокоена физическим состоянием Росса.
— Э-э, я слышала, что травма головы — это вообще-то серьезная штука. Все не так, как в кино. Это может привести к необратимым последствиям.
— Я
Холли знала, как тяжело было Энджи отпустить Кэми, оставив без помощи. Лиллиан Линберн, отправившая за ней мальчиков, самонадеянно взяла руководство на себя, и поэтому кто-то должен был охранять периметр. Но это не означало, что Холли хотела кого-нибудь убить, или позволить Энджи сделать это.
Она молчала, думая о том, как сформулировать свои сомнения. Она не знала, что было написано на ее лице, но Энджи протянула:
— Ой, да брось… — и опустилась на колени, чтобы проверить пульс Росса.
— Он жив, — сказала она скучным голосом, и Холли с облегчением шумно вздохнула. — Это лучшее, что я могу для него сделать. Мне все равно: излечат ли его дьявольские чародеи-дружки или отправят в больницу и принесут ему дьявольскую, волшебную корзинку с фруктами.
Холли едва успела перевести дух, как впереди ее ждал новый удар. Она увидела, что в ночи движутся темные силуэты. Это были ее родители, и они шли прямо на нее.
Холли почувствовала онемение. Она должна была знать, что Роб Линберн отправит больше людей, а не одного Росса, чтобы доделать работу.
Она встала однажды между своим отцом и Энджи, в великой битве на главной площади города. Ее отец отступил, подняв руки, словно сдаваясь, а затем направил их на другого чародея Лиллиан Линберн, который умер позже той ночью. Холли даже не помнила, кто это был. Все, что она помнила, что стояла на коленях рядом с Энджи на булыжной мостовой, обедневшей за ночь, но обагренной теплой кровью, и была так благодарна, что с Энджи все было в порядке, и что ее отец не поставил верность Робу Линберну выше своей дочери.
Она была самой младшей в семье, самой младшей девочкой. Никто особо не хотел ее, когда она родилась, и у нее не было причин думать, что раз она родилась, то впечатлила их достаточно, чтобы заставить изменить свое мнение о ней. Единственным достоинством Холли, по мнению родителей, была приятная внешность, но это было не так уж важно.
Все складывалось так странно и ужасно. Ночной ветер взлохматил ей волосы, а в ушах застучала кровь. Родители смотрели на нее так, как будто любили ее. И теперь ей было страшно, что она сама причинит им боль, в попытках остановить их, чтобы они не причинили боль тем, кого она любила. Ведь теперь любовь превратилась в обоюдоострый меч, который причинит всем еще больше боли.
— Мы не хотим, чтобы ты пострадала, детка, — сказала мама, будто прочитав мысли дочери.
— Холли, ты никогда не была семи пядей во лбу, но это уже слишком, — сорвался отец. — Считаешь, у вас есть надежда, выстоять против Роба Линберна и Ауримера? Не нам решать, как будет лучше. Сделка заключена. И мы выполняем ее условия, поколение за поколением.
— Так ты готов сжечь дотла дом с детьми, потому что Роб Линберн говорит, что тебе делать, и ты решил больше никогда не думать самостоятельно?! — Закричала Анджела сзади. — Как ты смеешь называть дочь глупой из-за того, что она не хочет быть в стаде овец?