Несущий свободу
Шрифт:
– Расскажите еще, – попросила она.
– Про что?
– Про себя.
– Интервью берете? – Он попытался разозлиться, но у него ничего не вышло. Злость будто умерла, не дожидаясь утра.
– Да нет, что вы. Мне по-человечески интересно. Все, что вы пережили, – ужасно. Таких испытаний хватит на много обычных людей.
Он усмехнулся:
– Это там, у вас. Здесь многим и похуже приходится. А рассказывать нельзя – умру.
– Жаль. Я не знала, что в рейхсвере служат парни вроде вас.
– Дикие?
– Нет, не белые.
–
Она молчала так долго, что он начал беспокоиться – не уснула ли? Хотелось, чтобы она спросила что-нибудь еще. Он и не подозревал, как это хорошо, когда можно кому-то довериться. Во всем. От окна тянуло холодком, и ему сейчас не верилось, что они в тропиках. Ливень унес тепло. Влажный холод напомнил ему о доме. Не о том, где побудка в пять тридцать, а потом зарядка с голым торсом. О настоящем, о том, где у него был свой крохотный уголок, детская; когда осень приносила дожди, его окно запотевало в точности как это.
– Вам ведь действительно ничего не угрожает. Там, снаружи, полицейские. Им нужен только я.
Она молчала.
– Это так странно, что мы встретились.
– Жизнь, – наконец, сказала она. – В ней так много странного. Я и вы – вместе, в этом домишке. Вы думаете о том, что хотели меня убить. Я думаю о том, что могу остановить войну. Наша встреча выглядит нисколько не более странно.
Страх покинул его.
– Я совсем размяк, – сказал он удивленно. – Эти минуты, когда я тут заснул, это первый раз за трое суток. Теперь, когда цели нет, твердость вроде и ни к чему. Вы, наверное, сейчас уйдете?
Она смотрела на него со странной смесью презрения и жалости. И чего-то еще. Любопытства? Страха? Он не знал названия. Он слушал ее взволнованное дыхание. Молча ждал.
Она спросила:
– Зачем вы меня спасли?
– Не знаю. Честное слово. Будто толкнуло что-то.
– Я так и не сказала вам спасибо.
– Не говорите глупостей. Я просто…
– Что?
– Ничего.
– Я вас не брошу. – Он почувствовал, как ее горячие пальцы пробегают по груди, изучают лицо. – Мы что-нибудь придумаем. Вместе.
– Я привык все решать сам.
– Я и не спорю.
– Не могу спать, – сказал он. – В последнее время мне стали сниться страшные сны.
Она прижалась к нему теснее.
– Мне тоже.
– Что это вы делаете?
Она дотянулась до его губ. Поцеловала. Зашипела, как кошка, от боли: запекшиеся губы норовили потрескаться.
– Что вы там говорили о правилах? Когда боишься умереть? – спросила она.
– У вас жар.
– Мы можем говорить по-английски?
– Это еще зачем?
– В нем нет разницы между «ты» и «вы».
Она склонилась над ним, глянула изучающе. Снова поцеловала, как куснула.
– Обещай мне одну вещь. Пожалуйста.
– Какую?
– Если там окажется Джон… не стреляй, ладно?
– Ладно.
– Обещаешь?
– Да. Не волнуйся – я всегда
– Я не волнуюсь. Ты и вправду сильно небрит. – Она прильнула к нему всем телом, он ощутил упругую мягкость ее груди, жар в голове – чип включился без команды.
– Сестра, да? – спросил он, задыхаясь.
Она закрыла ему рот поцелуем. Комната плыла к чертям, и ему больше не было дела до штурмовой группы, чьи прицелы сканировали стены.
– Время от времени мужчине нужна женщина, как нужна домашняя пища. – Перевод Ницше на английский дался ему с трудом.
От ее поцелуев на губах оставался привкус железа.
– Должно быть, чистеньким дамочкам вроде тебя нравятся грязные типы.
– Господи, да заткнешься ты, наконец? – Она никак не могла справиться с застежками чужого платья.
Он удержался от соблазна рвануть на ней тонкую ткань. Вместо этого, дрожа от нетерпения, помог ей расстегнуть пуговицы. В конце концов, это платье было ее единственной одеждой.
Последняя сигарета приговоренному, снова подумал он. И еще: да пошла она, эта война.
А вслух сказал:
– Глядя на тебя, хочется жить.
Но она не понимала по-немецки. А он не решился перевести.
70
Комиссар Гебуза не раз встречался с новым председателем совета директоров на приемах у мэра; после разгрома банды боевиков Вернер Юнге – в знак признательности заслуг полиции – даже приобрел для Управления десяток новых автомобилей. Но никогда прежде Юнге не удостаивал его личным звонком, да еще по закрытому каналу. Минута такого разговора стоила дороже наручных часов комиссара.
О Юнге в городе знали многое, но это многое было полно противоречий. Поговаривали, что он возглавлял подразделение одного из транспланетных концернов на Гатри и поднял его из полуразрушенного состояния. Кто-то считал, что он немец – из-за его имени; кто-то был совершенно уверен, что он родился на Викинге в семье влиятельных политиков. В репортажах со светских раутов он мелькал в компании высших чиновников стран Альянса. В его официальных документах зияли необъяснимые пустоты, впрочем, совершенно естественные для бизнесмена такого калибра. Достоверно было известно лишь одно: рейс, которым Юнге однажды прибыл на Фарадж, был с Кембриджа.
– Я хотел поговорить с вами конфиденциально по поводу этого серийного убийцы. Наш персонал очень обеспокоен. Никто не может чувствовать себя в безопасности, пока такой человек разгуливает по городу.
– Вам незачем волноваться, сеньор Юнге, – с гордостью ответил начальник полиции: он любил при случае подчеркнуть свою значимость, и значимость возглавляемого им Управления. – Можно сказать, что парень у нас в руках. Мои люди окружили его. Ждем только, когда прибудет спецназ из Пуданга.
– Зачем же ждать? Не лучше ли будет арестовать его прямо сейчас? Надо успокоить общественность.