Нерушимые узы
Шрифт:
— Ты собираешься отвечать на мои вопросы или нет?
Узы бога передо мной вздыхает и качает головой, бормоча себе под нос:
— Ты ещё даже не задал ни одного. Ты умеешь заводить друзей, или это тоже слишком сложно для тебя в этой жизни?
— Мне не нужны друзья. У меня есть Группа Связанных и Вечная. Этого достаточно. Скажи мне, какие боги проснулись, какие здесь. Скажи, кто уже пробудился и умер. Расскажи мне всё, что знаешь в этой жизни.
Он снова вздыхает, расправляет ладонь на столе и смотрит на шрамы на ней, словно за ними
Мне всё это безразлично.
— Когда я проснулся, нас было шестеро. Теперь осталось только четверо.
Мои глаза сужаются:
— Включая тебя.
Он кивает:
— Они убили мою Привязанную, а ваша группа уничтожила ещё одну. Они охотились за вами с самого начала. Они знали, что вы должны вернуться, но никто из них не догадывался, что вы все прибудете вместе. Они совершили ошибку.
Конечно, совершили, но я не могу их винить.
Драконис не должен был пробудиться ещё лет сто или около того — его цикл длится намного дольше, чем у кого-либо ещё. Тот факт, что он вообще пробудился, — уже чудо само по себе.
— Вот почему они забрали Вечную, а не убили её. Они хотели посмотреть, насколько далеко смогут зайти, что смогут заставить её сделать. Они действительно не думали, что остальные из вас найдут её, прежде чем они получат свою долю.
Комната вокруг меня взрывается тьмой: тени формируются так внезапно и полностью вокруг нас обоих, что Богсвязанный начинает задыхаться. Чёрный дым обвивается вокруг него, душит, поглощает всё, пока вокруг не остаётся ничего, кроме абсолютной ночи — той тьмы, что ужасает своей полнотой.
— Кто? Кто забрал её и сделал это? Все они обречены на смерть, но мне нужно знать, кто именно.
Он издаёт булькающий звук, выдавливая слова:
— Пейн. Пейн всегда была зачинщиком. Она всегда дёргала за ниточки и делала всё, что могла. Она не просто владеет болью — она и есть боль. Ей нет дела ни до чего, кроме страданий для всех нас. Ей не нужен её Связанный. Она хочет, чтобы всё горело снова, снова и снова. В то время как остальные из нас ищут целостности, она жаждет лишь разрушения. В прошлый цикл она убила своего собственного Связанного, и если её Связанный вернётся снова в этой жизни, я уверен, она сделает то же самое. Она ничего не хочет. Подобное безумие нужно пресекать быстро, иначе оно поглотит нас всех целиком.
Мой сосуд полностью согласен, горя желанием покончить со всем этим.
— Скажи мне, как ты это сделал, — говорит богосвязанный, когда тени отступают, медленно высыхают, возвращаясь в моё тело.
Он дрожит, как лист, зубы стучат. Даже в таком состоянии он умоляет меня о том, в чём действительно нуждается:
— Как вы все проснулись вместе? Как вы сохранили Вечную в безопасности? Как? Я просто хочу свою Связанную. Я просто хочу того, что есть у тебя.
Я медленно качаю головой:
— У тебя никогда не будет того, что есть у меня. Когда мы разберёмся с остальными,
Я встаю, чтобы уйти, и он встаёт вместе со мной, его руки вскидываются в стороны. Один из Одарённых, наблюдающий из своей камеры, вздрагивает при виде этого:
— Я пытаюсь помочь вам! Нет смысла меня убивать.
— Ты сам это сказал… Ты устал. Ты хочешь, чтобы это закончилось. Мы позаботимся о том, чтобы так и случилось. На этот раз мы сделаем так, чтобы это было навсегда. Ты должен нас благодарить. Время войн богов на этой земле окончено. Для моей Вечной настанет время, когда не будет ничего, кроме покоя.
Он снова кричит, пытаясь привлечь моё внимание, умоляет сохранить ему жизнь, остановить меня — и ещё сотня разных просьб, — но я отпускаю контроль над своим сосудом, когда мы выходим из камеры, незаметно отступая в тёмные глубины его разума, пока строю планы.
Я планирую разобраться со всем, чтобы дать Вечной лучшую жизнь. Жизнь, которой она заслуживает, — где она не будет знать ничего, кроме радости и удовольствия. Жизнь, которую они оба заслуживают.
Вечный и идеальный сосуд, в котором он обитает.
Оба — мои.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.
Оли
Мягкая, роскошная ткань моего платья колется так, словно сшита из какой-то отвратительно низкосортной материи, хотя я прекрасно понимаю: Норт выбирал его для меня, а значит, с большой вероятностью это кашемир или какое-то другое элитное волокно ручной работы мастеров. Но это не имеет значения — для меня оно всё равно что из колючей проволоки.
— Перестань суетиться, — бормочет Сейдж, снимая бигуди с моих волос, и я одариваю её робкой улыбкой.
— Ничего не могу с собой поделать. Терпеть это не могу. Может, просто… скажем, что заболели? Уверена, Феликс мог бы выписать нам справку от врача.
Она усмехается и ласково качает головой:
— Только мне позволено использовать своего Привязанного в подобных гнусных целях, Фэллоуз. Вам с Сойером придётся встать в очередь.
Я прикладываю ладонь к груди, словно глубоко оскорблённая её словами, и драматично ахаю:
— А я-то открыто делилась с тобой властью и престижем Норта Дрейвена! В будущем я это пересмотрю, так что лучше больше не поджигай здания.
Она хохочет и берёт следующую прядь моих волос, аккуратно накручивая её на плойку.
Ненавижу завивать волосы или вообще как-либо к ним прикасаться, особенно теперь, когда они стали ещё ярче. Когда Норт сообщил нам о собрании горожан, которое он созвал, он ясно дал понять: мы все должны явиться в лучших нарядах и с наилучшим настроем — чтобы продемонстрировать единый и уверенный фронт.
Он несколько дней спорил об этом с Ноксом.
Я не удивлюсь, если Нокс явится в одном лишь мусорном мешке и плаще из теневых существ — просто чтобы в очередной раз выразить своё мнение на этот счёт. Он яростно ненавидит всё это и злится, что Норт будет иметь с ними дело от нашего имени.