Нерушимые узы
Шрифт:
Мне приходит в голову, что ему никогда раньше не приходилось по-настоящему ни за что бороться.
Статус Бэссинджер на Восточном побережье делал всю его жизнь очень лёгкой. Я вспоминаю, как он впервые начал тренироваться с нами, со мной и Грифоном. Грифон тогда заявил, что его форма и техника оставляют желать лучшего — из-за переоценённых тренеров, которым нужны были только деньги и престиж его родителей. Им было наплевать, действительно ли Атлас умеет себя защищать.
Я отчётливо помню, как выглядел Атлас в тот первый раз, когда Грифон назвал его форму идеальной.
Гейб закрепляет гипсокартон на месте и бросает мне ироничную усмешку:
— Я сделал всё возможное, чтобы ты никогда не встретилась с моей матерью, и я не хочу, чтобы это менялось. Мне не нужно, чтобы Сойер перепроверял анализы крови, чтобы знать: моя мама точно была Связанной с моим отцом. Ты не ломаешься так, как она, если между ними не было Связи. Её больше нет здесь.
Я случайно затронула травму моего Привязанного — ту, которую он всегда так тщательно скрывал от всех. Когда я морщусь, он тихо смеётся, наклоняется и быстро целует меня в губы, прежде чем перейти к следующему куску гипсокартона.
— Не переживай из-за этого, Привязанная. Я больше не стыжусь этого. Скорее, это разочарование из-за того, что она просто решила сдаться. Грифон уверял меня, что это не её выбор, что её разум полностью разрушен, но для меня это всё равно выглядит как выбор, как бы сильно я ни пытался увидеть это иначе. Встреча с тобой немного помогла, потому что я знаю, как тяжело я бы перенёс что-либо, случившееся с тобой, — но она всё ещё моя мама, понимаешь? Это всё равно ощущается как отвержение.
Несмотря на эти чувства, он заботился о своей матери со всем возможным пониманием. Как бы он ни переживал внутри, он заботился о ней — и это многое говорит о характере моего Привязанного.
Я киваю и наклоняюсь, чтобы помочь ему поднять следующий лист, делая всё точно так, как он просит, — аккуратно и внимательно. Я знаю, что это единственная сфера в жизни Гейба, где он перфекционист, — единственная область, где он предъявляет очень высокие требования и к себе, и к окружающим. Я не хочу быть тем, кто испортит его работу.
— Думаешь, мы будем чувствовать себя иначе, когда у нас будут дети? — тихо спрашиваю я, переминаясь с ноги на ногу, а он выпрямляется, широко раскрыв глаза.
Я осознаю, что сказала, и мои щёки краснеют, пока я пытаюсь объясниться:
— В смысле, если это случится, наверное. Я просто… пытаюсь во всём разобраться и понять, как это связано со мной и моими родителями, потому что я думаю о том, чтобы перепроверить их кровь, и, чёрт, я действительно ляпнула лишнего…
Гейб прерывает меня:
— Это первый раз, когда ты вообще упоминаешь детей за всё время наших отношений, Привязанная. Я имею право на секунду удивиться. Я уже начал думать, что ты их вообще не хочешь, потому что всякий раз, когда кто-то говорит о чём-то, связанном с будущим, ты отключаешься и пытаешься придумать, чем заполнить свои дни. Это как будто намекает, что ты не планируешь
Мой румянец усиливается, и я пожимаю плечами:
— Это вполне логичная реакция на ситуацию, Гейб. Что мы будем делать со своими днями, если Грифону не придётся весь день тренировать людей? Если Нокс и Норт не будут заниматься тактическим планированием и исследованиями, а нам не придётся размещать людей, бегущих от конфликта… Что мы будем делать?
Гейб аккуратно откладывает инструменты, забирает у меня гипсокартон и тоже кладёт его к нашим ногам. Затем он берёт моё лицо в ладони и мягко наклоняется ко мне. Я уверена, что мы выглядим абсолютным беспорядком, покрытыми пылью и строительным мусором, но нам обоим всё равно. Моё дыхание перехватывает, когда он смотрит мне прямо в глаза.
— Думаю, мы проведём несколько лет, делая абсолютно ничего, кроме как проводя время друг с другом без каких-либо обязательств. Потом, возможно, мы отправимся путешествовать, увидим мир и сделаем всё, что должны. А потом мне кажется, что нет ничего лучше, чем миллион детей.
У меня вырывается смешок:
— Не думаю, что смогу родить миллион детей, большое спасибо, Габриэль Ардерн!
Он целует меня — нежно и чисто, словно вливая в меня своё прекрасное солнечное счастье, и это согревает меня до глубины души.
— Думаю, ты будешь любить каждую секунду этого, Привязанная. Думаю, мы родим одного, и ты увидишь, как сильно вся Группа Привязанных будет любить этого ребёнка, как мы все будем его любить, воспитывать и лелеять — и ты захочешь ещё. Ещё я думаю, что Норт запрёт тебя в башне в тот момент, когда ты скажешь, что хочешь детей, — чтобы потребовать, чтобы ты сначала передала имя Дрейвен. Я уже представляю, как он и Нокс будут спорить из-за этого, ведь технически любой из них может стать отцом ребёнка Дрейвена.
Кажется, я забываю, как дышать от одной мысли об этом, но потом, представляя каждого из них с ребёнком, я чувствую то же самое.
Это совершенно новая сторона нашей Группы Привязанных, о которой я никогда раньше не задумывалась, — то, что я никогда не предполагала, что у нас будет достаточно мира, чтобы всерьёз это обдумать. Я абсолютно не собираюсь приводить ребёнка в мир в его нынешнем состоянии. С божественными Узами, преследующими нас, и Сопротивлением, у которого на нас висит мишень, это несправедливо и неправильно. Но весь смысл того, что мы с этим боремся, — жить в мире. Жить, любить и делать всё, что только что описал Гейб, — всё, чего мы когда-либо хотели друг с другом.
— Ребёнок Дрейвена, — шепчу я, и Гейб улыбается мне — чистый солнечный свет и счастье.
— Мне неважно, кто будет первым, Привязанная. Я знаю, что смогу убедить тебя завести со мной ещё одного.
Я снова качаю головой, поднимая гипсокартон и возвращая его на место, радуясь отвлечению, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце.
Мы молча работаем какое-то время, прежде чем я ловлю себя на новом душевном кризисе:
— А что, если я захочу только одного? Что, если мысль о большем количестве пугает меня, и всё?