Нерукотворный
Шрифт:
Аелия смотрел на него сверху вниз, будучи малость выше, и размышлял о том, что творилось в голове господина Бьерна. Он складывал о себе впечатление юнца, очарованного простыми человеческими слабостями и радостями. Солнце не сомневался, купи он ему какую-нибудь сладость, тот испытал бы искренний восторг, присущий детям. Неужели Половинка сердца божественного, второй из первобытных и один из древнейших созданий Ферасса, может быть таким невинным и открытым?
Аелия всё ещё не доверял ни одному из братьев, хотя Бьерну, как он уже говорил, верить очень хотелось, ведь его распахнутая душа,
– Почему ты не захотел представить меня Зорице? – спросил Солнце. – Мне стоит оставаться в стороне и не выделяться?
– Души здесь обитают разные, и не каждая может отличиться благоразумием и добротой. Многие из них попросту завидуют живым, и зависть эта совсем не белая. Им терять нечего, среди душ есть и опасные в прошлом люди: убийцы, воры, разбойники, и они не побрезгуют запачкать руки в твоей крови. Поверь мне, лучше тебе держаться подальше от Мацерии и её обитателей. В конце концов, ты всё ещё жив, и здесь тебе не место. Мертвецы это хорошо чувствуют. Их может злить твоя душа, полная надежд и стремлений, тогда как у них осталось лишь отчаяние и скорбь по былым временам, что не дано вернуть.
– Наверное, их можно понять.
Бьерн кивнул.
– Но тем не менее будь осторожен.
Каждый бессмертный твёрдо знал, что мёртвых нужно помнить и уважать, но при этом быть с ними настороже. Несомненно, в мире множество духов, сохранивших благочестие – такие обычно растворяются сразу или же выбирают путь в Мацерию. Некоторые просто любят озорничать и играть, но в целом не несут серьёзной опасности, однако, есть и те, что таят необузданную злобу и жажду мести. В двух Обителях с такими обычно приходится разбираться лучшим воинам – ищейкам, что владеют искусством подчинения ауры лучше, чем простые солдаты. На упокой подобной души порой уходил не один день. А иногда приходилось прибегать к помощи нерукотворных.
Здесь же, в Обители Ночи, все души – не упокоенные. Потому остаётся лишь сохранять с ними дистанцию и осторожность.
Бьерн был уверен, что в силу своей юности и неопытности Аелия ещё не до конца осознавал подобные законы, что устоялись в Ферассе множество веков назад, потому как можно мягче старался направлять его.
– Что именно ты хотел показать мне? – спросил Аелия.
– Скоро увидишь.
Они покинули Мацерию, оказавшись вдруг за её пределами. Теперь перед глазами простирались окутанные нескончаемой ночью просторы. Вдалеке виднелись деревья, стоящие неподвижно и молчаливо. И даже ветер не тревожил их ветви, тихо проносясь между стволами.
Стоя у заднего двора одного из многочисленных домов, Бьерн взял стоящую на каком-то деревянном ящике керосиновую лампу, каких по всему городу была куча. Иных источников света в Обители Ночи не было: лишь лампы, фонарики и свечи, и даже белолицая луна не сопровождала путников в этой вечной холодной темноте. Только звёзды, далёкие и недосягаемые, мерцали в вышине, оставляя за собой право наблюдать за теми, кто к ним ещё не поднялся.
Держа перед собой лампу, Бьерн уверенно шёл вперёд. Позади остались дома, звуки веселья и свет. Продвигаясь вперёд, двое путников всё больше погружались в абсолютное безмолвие.
Куда ни брось взгляд, не видно ничего. Тьма сгустилась до такой степени, что не позволяла разглядеть окружение, и из-за этого Солнце чувствовал себя крайне неуютно. В воспоминаниях всплыло недавнее нападение кровожадной умбры – коварное и беспощадное. Здесь они, конечно же, не водились, но страх тем не менее остался. Любой, столкнувшись с тварями хоть раз, запомнит эту встречу на всю оставшуюся жизнь. Если вообще уйдёт живым.
Однако присутствие Бьерна даровало спокойствие. Он, очевидно, не страшился ничего, ведь находился на своей территории и знал здесь каждый уголок. Потому Аелия держался рядом, не отставая и не слишком торопясь – всё-таки рана на ноге давала о себе знать.
Дорожка, усыпанная снегом, вела к лесу. Путники почти дошли до первых деревьев, что встречали их, словно стражи, когда до ушей донёсся едва уловимый звук, происхождение которого юноша поначалу не понял.
Он хотел было остановиться и прислушаться, но Бьерн, несмотря ни на что, двигался вперёд.
– Ты слышал? – спросил Аелия, озираясь по сторонам.
Единственный источник света – керосиновая лампа – подрагивала в руках Бьерна, старательно разгоняя тьму вокруг. Не видя дальше собственного носа, Солнце чувствовал себя крайне уязвимым и начинал беспокоиться только больше. Было тяжко обходиться без своих сил, на которые уже привычно опираться в случае опасности.
Аелия подумал: так вот, что такое быть смертным? Постоянно бояться за свою жизнь?
Такая перспектива ему совсем не нравилась.
– Бьерн?
Аелия прислушивался. Звук то отдалялся, то приближался вновь. По спине побежали мурашки в тот момент, когда слух наконец уловил его. То был вой. Плаксивый и тянущийся, будто смола. Подняв голову вверх, юноша попытался разглядеть его источник, но смог заметить лишь едва уловимое движение где-то в ветвях.
– Там… что-то запуталось?
Бьерн тоже поднял голову, взглянув. Его лицо выражало лишь спокойствие, никакой тревоги.
– Это лишённый облика остаток чьей-то души, – пояснил он. – Кто-то отказался от еды и работы, решив зачахнуть окончательно. Не волнуйся, оно не опасно. Просто плачет, потому что не может больше найти покой. Ему страшнее, чем тебе.
– Оно… так несчастно.
Аелия не спускал взгляда с едва различимой в темноте полупрозрачной дымки беловатого цвета, что шевелилась и подёргивалась, увязнув в ветвях сосны.
– С этим ничего нельзя сделать? Совсем?
– Ничего, к сожалению, – ответил Бьерн, вздохнув. – Когда-нибудь, возможно, оно исчезнет окончательно. А, быть может, навеки останется тут.
Аелия в ужасе распахнул глаза, воскликнув:
– И будет вечность горько плакать?
Бьерн усмехнулся:
– До чего мило твоё лицо, юноша. Самый невинный из всех бессмертных, кого я знал.
Щёки Солнца и так были румяными от мороза, но тут, казалось, покраснели только больше. Смутить его было не сложно.