Непогребенный
Шрифт:
– При каких обстоятельствах? – осмелился я спросить. Он смерил меня задумчивым взглядом:
– Я буду откровенен. Все зависит от суда над Перкинсом, от того, как решится дело с наследством, завещанным фонду.
– Что-нибудь новое выяснилось?
– Торрольду пришла из Йоркшира телеграмма от женщины, которая уверяет, что она сестра Стоунекса.
– Действительно ли она та, за кого себя выдает?
– Разумеется, это будет проверено, однако, похоже, она говорит правду. Много лет она служила в Харрогейте экономкой, но недавно перенесла удар и лишилась способности работать.
– Таким
– Если не удастся доказать, что завещание было уничтожено вопреки воле наследодателя. Все решает ваше свидетельство, что он искал завещание, доктор Куртин. Торрольд меня уверял, что требуется только засвидетельствовать: судя по тому, как мистер Стоунекс упоминал завещание, он не собирался его уничтожить. В таком случае завещание можно будет восстановить по черновику, который Торрольд, к счастью, сумел отыскать.
– Фиклинг по-прежнему станет отрицать эпизод с футляром часов.
– После его сегодняшнего выступления веры ему как свидетелю не будет.
– Он, безусловно, врет по поводу собственной роли. Все виновные должны быть привлечены к ответственности.
– Ваша гипотеза относительно брата...
– Теперь я понимаю, что был не прав. Брата не существовало.
На лице доктора Локарда отразилось изумление.
– Значит, вы склоняетесь к версии, что Перкинс убил старика и разыскал завещание за плату, полученную от сестры?
– В таком случае, – ответил я вопросом на вопрос, – кто нанял Перкинса от ее имени, она ведь находится в Йоркшире?
– На это наплюйте, – рявкнул он. Но тут же одернул себя и продолжил, уже тщательнее выбирая слова: – Я хотел сказать, пусть этим займутся компетентные инстанции, то есть Торрольд и полиция. Им можно довериться, они сделают все, что требуется. С вашей стороны, доктор Куртин, было бы крайне неразумно вмешиваться в это дело и дальше. Если вы выдвинете обвинение против Фиклинга, неизбежно возникнут некоторые осложнения и пострадают все вокруг. В особенности вы как его друг.
– Наша дружба осталась в прошлом. Он теперь не тот человек, которого я знал в Кембридже. Тот был честный и порядочный. За исключением его, как он сам говорил, загулов, которые продолжались по нескольку дней, – думаю, спиртное и довело его до нынешнего состояния.
– Фиклинг пал жертвой дурного влияния. В городе о нем идет нехорошая слава. Не раз и не два его приходилось подбирать в сточной канаве и относить домой. А его дружба со Слэттери породила совсем уже неприятные толки.– Поколебавшись, доктор Локард произнес: – Они неоднократно публично ссорились по пьяному делу, и один раз Фиклинг, как я понял, пытался убить Слэттери. Но ни слова больше об этом.
В тот же миг раздался стук в дверь и на пороге появилась служанка:
– Госпожа говорит, обед готов, сэр. Она ожидает вас в столовой.
– Благие небеса! Уже так поздно! – Он обратился ко мне: – Ради бога, простите меня. Я собирался отвести вас в гостиную и познакомить со своей женой.
Направляясь к двери, я напомнил ему, что уже имел удовольствие быть представленным миссис Локард. Хозяин повел меня в столовую – обширную комнату в
– Роберт в последние дни был так занят, что я его почти не видела, – сказала она с улыбкой, когда мы обменялись рукопожатием.
– Да, конечно. Но венец всего – эта история с телом в мемориале.
– И что там, по-вашему, на самом деле произошло? Доктор Локард давал указания горничной относительно первого блюда.
– Ваш супруг предложил остроумную разгадку: тело принадлежит канонику Бергойну, который был убит каменщиком собора, Гамбриллом, так как Бергойн собирался обвинить его в убийстве.
– Этому я не верю.– Доктор Локард оторвался от разговора о супе и его температуре.
Я вспыхнул:
– Мне показалось, вы это заявили сегодня утром, беседуя со мной.
– Я, видно, не сумел достаточно ясно выразиться.– Облаченные в форму нарочитой любезности, эти слова показались мне еще более обидными.– Я хотел сказать следующее: я считаю, Гамбрилл верил, что Бергойн собирается публично обвинить его в убийстве отца Лимбрика. Но я отнюдь не думаю, будто намерения Бергойна в самом деле были таковы.
– Как запутанно, – пробормотала миссис Локард, улыбаясь мне.
– Однако надпись на новом доме настоятеля, – начал я, – указывает, что Гамбрилл...
– Надпись! – воскликнул он.– Она не имеет никакого отношения к убийству Бергойна. Она была помещена там не ранее тысяча шестьсот шестидесятого года и говорит об убийстве Фрита.
– В самом деле? Очень трудно понять, к чему она относится.
– Она сформулирована в двусмысленных выражениях, так как в то время Бергойны оставались могущественным семейством. Ее соорудили каноники, прежде всего Чампнисс, ризничий.
– Это свидетель, показания которого слышал Пеппердайн двадцать лет спустя. Я не знал, что он был ризничий. Но разве он тот самый каноник, которого унизили Бергойн и Гамбрилл, доведя до нервной болезни? Тогда бы он не дожил до этого времени.
– Именно о нем я и говорю. Как ни странно, он пережил большинство каноников. Чампнисс был преданным сторонником Фрита и очень о нем горевал, так что надпись в действительности обвиняла в убийстве семейство Бергойнов.
– Это было правдой?
– После осады офицер, который командовал гарнизоном и в определенном смысле несет ответственность за смерть Фрита...
– Простите, что я вас перебиваю, – вмешался я, – но мне известна эта история.
– Тогда вы знаете также, что офицер этот был Уиллоуби Бергойн, племянник казначея, и поймете, почему каноники возлагали на него вину.
Я кивнул. Хотя про себя удивился. Выходило, что объяснение, которое я слышал вчера днем, было неверным: старший офицер не выполнял хладнокровно свой долг по сохранению города, а мстил за семейную обиду. Я вспомнил, как близко, согласно Пеппердайну, Чампнисс подошел к тому, чтобы обвинить офицера в убийстве Фрита. Даже после поражения круглоголовых задевать такое влиятельное семейство, как Бергойны, было делом небезопасным. Тогда не исключалось, что каноники сочинили завуалированное обвинение, придав надписи двусмысленный характер.