Непогребенный
Шрифт:
– Какого черта ты тут делаешь? Я опустил взгляд на свой саквояж:
– Я надеялся, нам удастся избежать новой встречи.
– Да уж конечно.
– Вы сказали, я должен быть шокирован, – обратился я к Слэттери.– Что меня действительно потрясло, это ваши совместные проделки в последние несколько дней. Теперь я знаю, почему ты придумал, будто встретил ночью в среду несчастного мистера Стоунекса, – сказал я Фиклингу.– Мне уже все понятно.
– В таком случае... – начал Фиклинг, но Слэттери волнующе-интимным жестом взял его за руку и мягко произнес:
– Что
– Вы собрались спокойно наблюдать, как ни в чем не повинного молодого человека повесят за убийство, которому вы пособничали. Вы оба.
Фиклинг смотрел в пол, но на лице Слэттери изобразилось откровенно показное изумление.
– Я весь день был на репетиции хора и играл на органе, а Фиклинг сопровождал вас. Каким же образом мы могли соучаствовать в преступлении?
– Как уже было сказано, мистер Слэттери, – произнес я решительно, – я понял, в чем заключалась хитрость. Человек, поивший нас чаем, и тот, который погиб, – разные люди.
– Вы собираетесь убеждать власти, чтобы они поверили еще одной вашей примечательной теории? – Слэттери все еще улыбался.
Я промолчал.
– Это твоя месть? – спросил Фиклинг.
– За что? – спросил я. Он не отозвался.– Что ты мне сделал, отчего бы я замыслил отомстить тебе?
На его лице появилась злобная улыбка.
– Ты уверял, что простил меня.
При этих словах я ощутил такое отчаянное желание схватить его и, стукнув предварительно головой о стенку, придушить, что я пошатнулся и вынужден был опереться рукой о спинку стула.
Немного овладев собой, я проговорил со всем спокойствием, на какое только был способен:
– Ты помог ему соблазнить ее, так ведь?
– Соблазнить ее! – передразнил он.– Он ее не соблазнял. Что за вздор. Это она его соблазнила. Но ты прав: я их познакомил, так как подозревал, что он тот человек, который может ее спасти.
– Спасти ее?
– Она рассказала мне, что вышла замуж с единственной целью: избавиться от своей матери. Тебя она считала невыносимым занудой. Физически отталкивающим к тому же.
– Ты врешь. Она меня любила. Когда мы вступали в брак, нас связывала взаимная любовь.
– Ты что, в самом деле не понимаешь? Самообман – это худший вид обмана. Ты слюнтяй. Пичкаешь себя утешительной ложью.
– Это ты лжец. Лжец и предатель. Замыслил предать своего ближайшего друга, разрушить его счастье. А теперь еще хвалишься этим.
– Предать, – ухмыльнулся он.– Тебе нужно, чтобы тебя предавали, это помогает тебе утвердиться в своем моральном превосходстве.
– Значит, сейчас мне остается только радоваться, ты ведь для этого меня и пригласил? Чтобы опять предать. Ты хотел мною воспользоваться. Использовать мое доброе имя, чтобы обеспечить алиби себе и своим сообщникам. Ты плел мне о Бергойне, уговаривал пойти и прочесть надпись, ничего общего с ним не имеющую! – только чтобы я наткнулся у нового дома настоятеля на этого человека.
– Вы говорите о мистере Стоунексе? – с озадаченным видом спросил Слэттери.
– Я вовсе не законченный
– Что ж, наполовину я с вами согласен, – отозвался он с омерзительной улыбкой.
Подзадоренный его словами, я выпалил:
– Человек, которого я встретил днем в среду, был не мистер Стоунекс – тот находился поблизости и спокойно обедал.
Слэттери стукнул себя по лбу:
– Конечно! Это был его брат.
Я презрительно от него отвернулся. Я построил на оговорке неправильную гипотезу, и теперь мне было стыдно об этом вспоминать. Но по крайней мере я в отличие от других не просмотрел некоторые настораживающие факты, хотя и не сумел правильно свести их воедино.
Фиклинг нерешительно растянул губы в пьяной ядовитой улыбке:
– Его брат-близнец. Не забывай об этом, Мартин.
– Не брат. Тут я был не прав. Не брат, а муж сестры. Я заподозрил, что он оговорился, но неправильно понял, как именно.
Я думал, что мое открытие заставит их оторопеть, однако они, хотя и обменялись нервными взглядами, совсем не казались раздавленными. Что это значило: я все еще не додумался до полной правды?
– И что вы собираетесь делать? – В вопросе Слэттери не прозвучало ничего, кроме умеренного любопытства.
– Не знаю. Похоже, вы всех обдурили. Хотя, думаю, сержант о многом догадывается. Не исключено, что и другие тоже, но у них есть причины вас покрывать. А я понял теперь, отчего каноники к вам так снисходительны. Но имейте в виду: скоро вашей безнаказанности придет конец.
К своему удовольствию, я убедился, что на сей раз вывел их из равновесия. Фиклинг вздрогнул, и даже Слэттери явственно встревожился. Достигнув желаемого, я проворно открыл дверь и вышел на улицу. Они это заслужили. Меня не мучила совесть из-за того, что я собирался сделать. Слова Фиклинга попали в цель. В тот миг я верил, что он сказал правду. Она меня не любила. Я ее. не привлекал.
Я пересек тихую и пустую Соборную площадь и осторожно сунул пакет в почтовый ящик дома настоятеля. Затем я отправился на Хай-стрит и снял комнату в «Дельфине ». Я настолько пал духом, что готов был отослать доктору Локарду записку с извинениями. Меня пугали и новые вопросы относительно убийства, и дипломатические усилия, необходимые, чтобы устроить судьбу манускрипта. Но затем я подумал, как горько стану упрекать себя, если упущу случай снова побеседовать с миссис Локард, и решился пойти.
ПЯТНИЦА, ВЕЧЕР
Обиталище мистера Локарда – дом библиотекаря – представляло собой просторный и удобный старый дом на Нижней Соборной площади. Дверь открыла служанка и, приняв пальто и шляпу, сказала, что ей велено проводить меня в кабинет хозяина; там я и нашел его сидящим за столом у окна, меж тем как в камине ярко пылало пламя. Встав, доктор Локард тепло меня приветствовал.
– Я еще раз просматривал манускрипт. – Доктор Локард кивком указал на стол.
– Он у вас здесь?