Неоновые Боги

Роберт Кэти

— Персефона. — Одна бровь выгибается дугой. — Ты думаешь, что мы можем помочь друг другу.
–

Напоминание о том, что я позволила своему голосу затихнуть сразу же после того, как бросила это в воздух между нами.

Я приглаживаю волосы, стараясь не позволять его присутствию волновать меня. Последние несколько лет я провела, общаясь с влиятельными людьми, но сейчас чувствую себя по-другому. Он ощущается по-другому.

— Ты ненавидишь Зевса.

— Я думаю, что это предельно ясно.

Я игнорирую это. —

И по какой-то причине Зевс не решается выступить против тебя. Аид скрещивает руки на груди. — Зевс может притворяться, что для него не существует правил, но даже он не может противостоять всем Тринадцати. У нас очень тщательно составленный договор. Небольшая группа людей может беспрепятственно перемещаться из верхнего города в нижний и обратно, но он не может. И я тоже не могу.

Я моргаю. Все это для меня новость.

— Что произойдет, если ты это сделаешь?

— Война. — Он пожимает плечами, как будто это не имеет никакого значения. Может быть, не для

него. — Ты перешла границу по собственной воле, и он не может забрать тебя обратно, не рискуя конфликтом, который затронет весь Олимп. — Его губы кривятся.

— Твой жених никогда не делает ничего, что могло бы поставить под угрозу его власть и

положение, поэтому он позволит мне делать с тобой все, что я захочу, чтобы избежать этой стычки.

Он пытается напугать меня. Он и не подозревает, что на самом деле убеждает меня в том, что у этого бессистемного плана есть шанс сработать.

— Почему все верят, что ты миф?

— Я остаюсь в нижнем городе. Это не моя проблема, верхний город любит рассказывать

истории, которые не имеют ничего общего с реальностью.

Это даже близко не полный ответ, но я полагаю, что сейчас мне не нужна эта информация. Я достаточно хорошо вижу структуру без всех деталей. Договор или нет, Зевс кровно заинтересован в том, чтобы Аид оставался мифом. Без третьей унаследованной роли баланс сил будет твердо в пользу Зевса. Мне всегда было странно, что он фактически игнорировал половину Олимпа, но теперь, когда я знаю, что Аид реален, это имеет больше смысла.

Я выпрямляю спину, выдерживая его пристальный взгляд.

— Как бы то ни было, это не объясняет то, как ты разговаривал с его людьми прошлой ночью. Ты

ненавидишь его.

Аид не моргает.

— Он убил моих родителей, когда я был совсем маленьким. Ненависть — слишком мягкое слово.

От шока у меня почти перехватывает дыхание. Я не удивлена, услышав, что Зевса обвиняют в другой серии убийств, но Аид говорит о смерти своих родителей так нейтрально, как будто это случилось с кем-то другим. Я с трудом сглатываю.

— Мне жаль.

— Да. Люди всегда так говорят.

Я теряю его. Я вижу это по тому, как он обводит взглядом комнату, словно размышляя, как быстро он сможет меня укутать и отправить восвояси. Я делаю глубокий вдох и двигаюсь вперед.

Независимо от того, что он сказал тем людям прошлой ночью, не может быть яснее, что он не намерен держать меня рядом. Я не могу этого допустить.

— Используй меня.

Аид снова фокусируется на мне.

— Что?

— Это не одно и то же, даже не на том же уровне, но он заявил на меня права, и теперь я у тебя.

Удивление окрашивает его черты.

— Я и не подозревал, что ты так полностью смирилась с тем, что играешь пешку в шахматном

матче между мужчинами.

От унижения у меня горят щеки, но я не обращаю на это внимания. Он пытается спровоцировать реакцию, и я не дам ему этого сделать.

— Пешка между вами или пешка, которую будет использовать моя мать — все это одно и то же.

Я широко улыбаюсь, наслаждаясь тем, как он вздрагивает, как будто я его ударила. — Видишь ли, я не могу вернуться.

— Я тебя не задерживаю.

Нет причин, чтобы это задевало. Я не знаю этого человека, и я не собираюсь оставаться здесь. Меня все еще раздражает, что он так легко отмахивается от меня. Я твердо держу свою улыбку на месте, а мой тон ясен.

— Не навсегда, конечно. Мне нужно кое-где быть через три месяца, но пока мне не исполнится

двадцать пять, я не смогу получить доступ к своему трастовому фонду, чтобы попасть туда.

— Тебе двадцать четыре. — Во всяком случае, он выглядит еще более сварливым, как будто мой

возраст — это личное оскорбление.

— Да, именно так работает математика. — Сбавь тон, Персефона. Тебе нужна его помощь.

Перестань его подкалывать. Кажется, я ничего не могу с собой поделать. Обычно я лучше умею успокаивать людей, что заставляет быть их более склонными делать то, что я хочу. Гадес заставляет меня хотеть упереться пятками и прижиматься к нему, пока он не начнет извиваться.

Он поворачивается, чтобы посмотреть в окно, и тогда я замечаю, что он поставил приставной столик точно так же, как это было до того, как я его передвинула. Как это чудесно с его стороны. Это ни в малейшей степени не совпадает с бугименом Олимпа. Этот человек вышиб бы дверь и вытащил меня за волосы. Он был бы только рад принять мое предложение, вместо того чтобы смотреть на открытую дверь ванной, как будто я оставила свои мысли в ванне.

К тому времени, как он поворачивается ко мне, у меня на лице прочно застыло безмятежное, счастливое выражение. Аид сердито смотрит.

— Ты хочешь остаться здесь на три месяца.

— На самом деле, да. Мой день рождения шестнадцатого апреля. После этого дня я перестану

тебе надоедать. Я никому не буду мешать.

— Что это значит?

— Как только мой трастовый фонд окажется в моих руках, я подкуплю кого-нибудь, чтобы

вытащить меня из Олимпа. Детали не важны; важен тот факт, что я ухожу.