Неоконченные предания

Толкин Джон Рональд Руэл

«Даже с гномами!» И внезапно все совпало: с одной стороны — огромный жадный дракон с острым слухом и нюхом; с другой — могучие, неуклюжие гномы с их застарелой горячей ненавистью; и с третьей — шустрый, легконогий хоббит, в глубине души (как я подозревал) жаждущий повидать Большой Мир. Я посмеялся над собой, однако решил немедля отправиться поглядеть, сильно ли он переменился за двадцать лет, и правда ли от него можно ожидать столь многого, как утверждают слухи. Но Бильбо не было дома. В Хоббитоне, когда я принялся расспрашивать о нем, только головой покачали. «Снова ушел»,— сказал один хоббит. По–моему, это был Холман, садовник [231] . «Снова ушел. Ох, и доходится он в один прекрасный день, если не поостережется!

Я тут его спрашиваю, далеко ли собрался и когда вернется, а он отвечает «Не знаю», и глядит так странно. «Это, Холман, зависит от того, повстречаю ли я кого–нибудь. Завтра ведь эльфийский Новый год! [232] » Жаль–жаль. А ведь неплохой малый. От Холмов до Реки никого лучше не сыщешь!»

231

Холман–садовник — речь идет о Холмане Зеленые Руки, учеником которого был Хэмфаст Гэмджи (Папаша Гэмджи, отец Сэма). См. «Братство Кольца», I, 1 и приложение C.

232

Эльфийский солнечный год (лоа) начинался в день йестаре, предшествующий первому дню весны (туиле). По календарю Ривенделла йестаре «более или менее соответствует шестому апреля по календарю Шира». (ВК, приложение D).

«Все лучше и лучше! — подумал я. — Полагаю, рискнуть стоит». Времени было в обрез. В августе, самое позднее, я должен был присутствовать на Белом Совете, иначе Саруман настоит на своем и опять ничего не будет сделано. А это, помимо событий более значимых, могло оказаться гибельным и для похода: хозяин Дол–Гулдура не допустит никаких действий у Эребора, если его не отвлечь.

И я помчался обратно к Торину, чтобы взяться за трудное дело: убедить его отложить свои грандиозные планы и предпринять тайный поход, — и взять с собой Бильбо. Я так спешил, что даже не повидался заранее с Бильбо, и это чуть не погубило все дело. Потому что Бильбо, конечно, изменился. Прежде всего, он сделался скуповат и грузноват, а его старые мечты превратились в своего рода тихий, полузабытый сон. И Бильбо ужасно испугался, обнаружив, что сон может стать реальностью! Он был совершенно сбит с толку и вел себя как последний дурак. Торин был в ярости. Он бы тут же бросил все и ушел, если бы не еще один странный случай, о котором я сейчас расскажу.

Вы знаете, как все обернулось, — по крайней мере, с точки зрения Бильбо. История звучала бы немного по–другому, если бы ее записывал я. Прежде всего, Бильбо совершенно не понимал, насколько глупо выглядел он в глазах гномов, и как сердиты они были на меня. Торин возмутился куда сильнее, чем мог себе представить Бильбо. Он с самого начала исполнился презрения к хоббиту и решил, что я задумал все это лишь для того, чтобы посмеяться над ним. Только карта и ключ спасли дело.

А ведь я не думал о них много лет. Только когда я добрался до Шира и у меня появилось время поразмыслить над рассказом Торина, я внезапно вспомнил те странные обстоятельства, при каких они попали мне в руки; и теперь мне стало казаться, что это не простая случайность. Я вспомнил, как девяносто один год тому назад проник переодетым в страшный Дол–Гулдур и нашел там в подвалах несчастного умирающего гнома. Я понятия не имел, кто бы это мог быть. У него была карта, принадлежавшая народу Дурина из Мории, и ключ, который вроде бы имел какое–то отношение к карте, хотя гном был уже слишком плох, чтобы объяснить, что к чему. И он сказал, что владел великим Кольцом.

В бреду он почти все время говорил только об этом. «Последнее из Семи»,— повторял он снова и снова. Но я ведь не знал, как к нему попали эти вещи. Он мог быть гонцом, пойманным по дороге, или даже вором, попавшимся в ловушку к большему вору. Однако он отдал карту и ключ мне. «Моему сыну», — сказал он, и умер. Вскоре после этого мне удалось выбраться оттуда. Я припрятал ключ и карту, и по какому–то наитию всегда держал их при себе, чтобы они были в сохранности, хотя вскоре совершенно забыл о них. В Дол–Гулдуре у меня были иные дела, важнее и опаснее всех сокровищ Эребора.

А

теперь я снова вспомнил о гноме с ключом и картой, и мне стало ясно, что я слышал последние слова Траина Второго [233] , хотя он не назвал ни себя, ни своего сына. Торин, конечно, не знал, что стало с его отцом, и никогда не упоминал «последнее из Семи Колец». Я оказался обладателем плана и ключа от тайного входа в Эребор, через который, согласно рассказу Торина, бежали Трор и Траин. И я хранил их, хотя и безо всякого умысла, до того момента, когда они оказались наиболее полезны.

233

Траин Второй. Траин Первый, дальний предок Торина, спасся из Мории в 1981 году и стал первым Царем под Горой. (ВК, приложение A (III)).

По счастью, их я использовал так, как следовало. Я держал их в рукаве, как говорят у вас в Шире, покуда дело не зашло в тупик. Увидев ключ и карту, Торин решил принять мой план, по крайней мере, в том, что касалось тайного похода. Что бы он ни думал о Бильбо, сам он все же решился идти. Существование потайной двери, которую могли найти только гномы, давало Торину шанс хотя бы разведать кое–что о деяниях дракона и, вдобавок, может быть, даже вернуть себе немного золота или какие–нибудь фамильные сокровища, дабы успокоить сердце.

Но для меня этого было недостаточно. В глубине души я знал, что Бильбо должен был отправиться с ним, иначе весь поход закончился бы ничем. Или, как сказал бы я теперь, по пути не произошли бы куда более важные события. Поэтому мне еще предстояло убедить Торина взять его. Для меня это была самая сложная часть всего предприятия, хотя потом, в пути, нам встретилось немало трудностей. Я проспорил с Торином далеко за полночь, после того, как Бильбо заснул, но окончательно это было решено только под утро.

Торин был исполнен презрения и подозрений.

— Он какой–то рыхлый, — фыркал он. — Рыхлый, как земля его Шира, и глупый. Его матушка умерла слишком рано. Ты ведешь какую–то свою хитрую игру, мастер Гэндальф. Я уверен, что ты взялся за это не только затем, чтобы помочь мне. У тебя какие–то свои замыслы.

— Ты совершенно прав, — ответил я. — Если бы у меня не было других замыслов, я бы тебе вообще помогать не стал. Насколько бы важными и значительными ни казались тебе твои дела, они лишь малая нить в большом полотне. Я же забочусь о многих нитях. Но это делает мой совет лишь более весомым.

Наконец я разгорячился и сказал:

— Послушай меня, Торин Дубощит! Если этот хоббит пойдет с вами, тебя ждет удача. Если нет — она отвернется от тебя. И это я провижу, и предостерегаю тебя.

— Твоя слава мне известна, — ответил Торин. — Надеюсь, она заслужена. Но из–за этого дурацкого хоббита я уже сомневаюсь, вправду ли дело в провидении, или ты скорее бредишь, чем пророчествуешь. От множества забот твой разум мог расстроиться.

— Забот у меня и впрямь довольно для того, чтобы спятить, — сказал я. — И худшей из них я считаю одного надменного гнома, который сначала ищет у меня совета, хотя, насколько я знаю, я ему ничем не обязан, а потом, вместо благодарности, ведет себя нагло. Иди своей дорогой, Торин Дубощит, если желаешь того. Но если ты отвергнешь мой совет, не миновать тебе беды. И больше не дождешься ты от меня ни поддержки, ни помощи, покуда Тень не падет на тебя. Обуздай свою гордость и свою алчность, иначе ты падешь в конце пути, какой бы из путей ты ни выбрал, хотя руки твои будут полны золота!

При этих словах он немного отступил; но в его глазах вспыхнул огонь.

— Не запугивай меня! — сказал он. — В этом деле я решаю сам, как и во всем, что касается меня.

— Тогда решай! — ответил я. — Мне нечего больше сказать, кроме одного: я не дарю свою дружбу или уважение кому попало, Торин; но этот хоббит мне нравится, и я желаю ему добра. Обращайся с ним хорошо, и я останусь твоим другом до конца твоих дней.

Я сказал это, уже не пытаясь убедить его; но ничего лучше я не мог бы придумать. Гномы понимают, что такое привязанность к друзьям и благодарность тем, кто тебе помогает.