Ненависть

Баксбаум Джулия

* * *

Проснувшись на следующее утро, я прямиком направляюсь в душ. Я и близко не подхожу к своему дивану и к телевизору, который сейчас отключен от розетки и стоит, развернутый экраном к стене. Я решила, что нам стоит немного отдохнуть друг от друга. Я брею ноги, подщипываю пинцетом брови, надеваю чистую одежду прямо из сушки, наношу даже чуть-чуть тонального крема на лицо, потому что, хоть я последнюю неделю ничем не занималась, а только спала, выглядит оно изможденным.

Поскольку пришло время вновь принять облик деятельного человеческого существа, следовало хотя бы немного на таковое походить.

Когда я выхожу из дома, бабник Роберт свистит, долго и протяжно. Возможно, швейцару этого делать и не подобает, но я ценю его комплимент.

— Не знаю, куда вы идете, — говорит Роберт, — но вы всех там точно сразите наповал.

— Спасибо, — говорю я и решаю, что мне лучше умолчать о том, что я направляюсь в отделение «постоянного ухода» дома престарелых в Ривердейле. То есть в единственное место, где это возможно в прямом смысле слова.

ГЛАВА 21

— Я не позволю им совать мне в задницу свои калейдоскопы. Не собираюсь этого делать, — говорит дедушка Джек, вручая мне письмо от врача. Я точно не знаю, от какого именно врача, потому что дедушка Джек совсем недавно был на комплексном медицинском обследовании. После нашего совместного похода к невропатологу на позапрошлой неделе он еще побывал у психиатра, кардиолога, терапевта, уролога, гастроэнтеролога, а теперь вот, выходит, ему нужно еще и к проктологу. Он бросает мне эту бумагу, как капризный ребенок, хотя сегодня он полностью в здравом рассудке. Почти можно поверить в то, что все в порядке, когда он ведет себя так и выглядит в точности как наш старый дедушка Джек, если мы не сидим в очередной дурацкой комнате ожидания. Мне хочется взъерошить его седые волосы и ущипнуть за ввалившуюся щеку, но я знаю, что от этого он будет злиться еще больше.

Мы снова в закусочной, на этот раз в нашей закусочной, во рту у меня вкус кислого и сладкого одновременно — после завтрака, состоявшего исключительно из сладкого кофе и маринованных огурчиков. Сегодня здесь больше народу, чем обычно, — в глубине зала проходит детская вечеринка, — и наш разговор периодически прерывается треском каких-то погремушек. Когда там начинают распевать «С днем рождения», поздравляя мальчика по имени Стив, у которого вся салфетка на груди вымазана соусом от спагетти, мы с дедушкой Джеком подхватываем.

— Это не калейдоскоп. Это просто микроскоп или телекамера, что-то в этом роде. И здесь написано, что необходимо обследовать твой кишечник. Это важно. — Я бросаю взгляд на письмо и чувствую бремя ответственности в связи с тем, что роли наши поменялись. Теперь я принимаю за него решения, касающиеся его здоровья. Я подписываю бумаги для врачей.

— Мне восемьдесят два года. Почему им всем не насрать, что там у меня с кишечником? — Я поднимаю глаза на дедушку Джека и вижу, что он ухмыляется. — Прости за каламбур, моя девочка.

Мы смеемся

над его шуткой дольше, чем она того заслуживает.

— Можно я буду с тобой откровенным? — спрашивает он и вытаскивает соломинку из своего молочного коктейля.

— Конечно.

— Я знаю, что со мной происходит, Эмили. Я это чувствую. Даже если у меня в кишечнике действительно скрывается болезнь, так ли это ужасно?

Я не отвечаю ему. Я сижу, уставившись на письмо в моих руках, и от напряжения слова начинают сливаться в одну большую кляксу, в сплошное пятно, как в тесте Роршаха^[35].

— Серьезно. Это даже было бы к лучшему.

Его мягкий голос словно поет мне колыбельную. Мне хочется положить ему голову на плечо, переложить на него ее вес. Но вместо этого я скрещиваю руки на животе и обхватываю себя за бока.

— Не знаю, но ведь что-то в этом есть — в том, чтобы оставить все в покое, верно? Дать событиям происходить так, как они должны произойти.

Если верить ему, это так просто — расслабиться и позволить раковым клеткам или другому заболеванию, которое может быть обнаружено, уничтожать себя. Я мысленно представляю себе его внутренности. Водоворот злобных муравьев совершает пиршество в его внутренних органах. Они не оставляют позади себя ничего, кроме пустых оболочек, сдутых воздушных шариков.

— Уж лучше так. Мне не хотелось этого признавать, но так оно и есть. Я, может быть, первый человек за всю историю, кто может абсолютно искренне сказать: я надеюсь, что у меня рак. Честно, я собираюсь прямо с сегодняшнего дня начать употреблять как можно больше «свит-эн-лоу»^[36]. Эмили, я молюсь, чтобы у меня был рак. Господи, пожалуйста, пошли мне рак!

Его голос становится громким, он падает на колени на пол закусочной, пародируя молитву, сжимая в руке пачку розовых пакетиков.

— Господи, пошли мне большой «Р»! Ну пошли. Ты же можешь это сделать. Я хочу большой «Р»!

— Прекрати. — Я хватаю его за локоть и пытаюсь поднять, но дедушка Джек не обращает на меня внимания.

Он слишком занят своими молитвами.

— Большой «Р»! Большой «Р»! Большой «Р»!

— Прекрати этот спектакль. На нас уже люди оборачиваются. Это не смешно.

— Давай, повторяй за мной. Большой «Р»!

— Нет.

— В какой стороне находится Мекка?

Он начинает неистово отбивать поклоны.

— Что ты делаешь?

— Прикрываю свои тылы.

— О’кей, — говорю я. — Хорошо. Я поняла. Никакой колоноскопии.

— Скажи это.

— Что сказать?

— Ты знаешь что. Большой «Р»!

— О’кей. Большой «Р»! А теперь, пожалуйста, садись. — Дедушка Джек поднимается на ноги и удовлетворенно падает на сиденье в кабинке рядом со мной.

— Не унывай, детка, — говорит он и вновь кладет на колени салфетку. — Я обещаю тебе, что если доживу до девяноста, то позволю докторам пришить себе новую дырку к заднице, если они этого захотят. К тому времени я уже стану настолько помешанным, что буду бегать с памперсом на голове.