Ненависть
Шрифт:
Конец!
Они и раньше знали, что крестьяне ненавидят их и при случае сумеют рассчитаться. Но тут они растерялись, – они даже не представляли, что так велика эта ненависть; они забыли, сколько горя принесли людям своим приходом. Однако и они хлебнули горя. Они часто голодали, месяцами не видели жен. Торчали на передовой, шли в атаку, рисковали быть убитыми, лезли на штыки. А тех, кто не мог вынести мучений и пытался увильнуть, хватали, и стреляли в них, словно в мишень. Ведь и у них, солдат, есть матери, отцы, жены, дети. Почему же крестьяне ненавидят их?
Солдат
– Эх! Жалко, нет пулемета!
Была бы эта игрушка, крестьяне и шевельнуться бы не осмелились! Головы, черти, опустили бы, все поднесли бы солдатам: еду, питье, женщин… Будь они прокляты!
Теперь конец! Попались!
Над землей стелется дым. Солдат волочат по земле. С их тел содрана кожа. Кровь просачивается сквозь серые форменные брюки.
– Живьем закопать! – взвизгивает какая-то старуха сквозь слезы.
– Сколько бед натворили! – вторит другая женщина. – Сколько зла, сколько зла!..
Женщины вспоминают своих мужей, детей. Они готовы вцепиться в горло этим мерзавцам, искусать их, обглодать кости! Но – странное дело! – как только мужчины бросают солдат к ногам женщин, те даже не поворачиваются к ним, а лишь плачут еще сильней.
– Закопать живьем!
Три пленника глядят па опаленную землю. Сейчас их зароют в ней, иссохшей, обжигающей, отправят к предкам, не дав и глотка воды.
– Воды, – молит тощий, облизывая потные, горько-соленые губы, – глоток воды… Потом убивайте…
– Воды? – какой-то старик даже подскочил от бешенства. – Воды, сволочь? Ишь чего захотел! Воды!
– Кости тебе переломать, а не воды! Заколоть тебя!
– Проклятье твоим предкам!.. Доченька моя Да-ню… Она…
Старый Хай вплотную подбегает к солдатам, подняв сжатые, высохшие, как тростник, кулаки. Щеки опухшего становятся совсем синими, по лицу тощего земляным червем сползает струйка тягучей слюны.
Пленники пытаются сопротивляться, но их крепко держат.
– Нет среди солдат хороших людей! Кому-кому, а нам, женщинам, это хорошо известно! Солдатня! Все они…
Тощий пробует повернуться, чтобы взглянуть на говорящую, но голова не повинуется ему.
– Скорей прикончите меня, – молит раненый дрожащим голосом. – Земляки… земляки…
Но люди как будто не слышат его.
– Земляки… земляки… не тяните… скорей же…
– Видал, как заговорил! – брызжет слюной Хай.
Раненый с огромными усилиями приподнимает веки.
Кто произнес эти слова? Но все лица странно сливаются перед его глазами. Он молчит в нерешительности, снова приоткрывает глаза и, собрав последние силы, спрашивает:
– Какое сегодня число, земляки?… Скоро год… Передайте же моей матери, пусть не плачет… Не знает она сейчас… Пусть не беспокоится обо мне…
Его черные руки, вцепившись в землю, дрожат.
Эти
– Скорее… скорее же… земляки. Всю жизнь я…
Еще один плевок попадает на его лицо.
– Всю жизнь? Ты только и знал, что воевал, убийца!.. Предков твоих проклинаю, гад! Нажиться хотел, вот зачем воевал!
Тощему наконец удается повернуть голову и увидеть старого Хая. Скулы у старика выпирают, как горб у верблюда. Под глазами темные круги. Лицо, изъеденное песком, кажется рябым. Песок везде – в ноздрях, в морщинах, в помутневших глазах – огонь. Дай ему волю, он проглотит всех троих. С чего он такой? С чего? Солдаты, что ли, нажились на нем?… Они тоже страдали, тоже терпели муки, тоже бродили в поисках еды и питья. Почему же эти люди хотят выместить на них свою злобу?
– Это мы-то хотели воевать, черт вас возьми! – Тощий не выдерживает и кричит осипшим голосом. – Много ли счастья мы нашли?
– Ха! Видал, какой порядочный выискался!
– Начальство велело: «Бей!» – мы и били. А что мы… что?
– Не верьте ему! – кричат женщины. – Сколько людей они поубивали! Солдатня! Нет среди них…
– Что мы понимали! Начальство требовало: «Убивай!» Мы… мы…
– Не верьте!
– Мы… мы…
Когда-то пленники тоже были простыми крестьянами и ненавидели солдатчину. Они тоже были людьми и так же бежали, не вытерпев голода. Может быть, сейчас их отцы и матери, утомленные, бредут, как и эта оборванная толпа, по такой же желтой земле и так же ненавидят их, солдат. И если встретят солдат на своем пути, так же, как и эти люди, схватят их, чтобы закопать живьем, заколоть, искромсать на куски, сварить. Они сами изгнали себя из своего мира, их отцы и матери не признают в них своих детей. Сестры, братья, жены – все отвернутся! Отряд их разбит и рассеян. Они втроем – одиноки в этом испепеляющем аду.
– Мы… мы… – Тощий вдруг начинает всхлипывать, как ребенок.
– Плачет! – Дети испуганно шарахаются в стороны. Как? Эти убийцы и грабители еще плачут!
Рослый рябоватый мужчина, уставившись на тощего, медленно разжимает руки. Пот с его лица каплями стекает на тело тощего.
Жаркий воздух сгущается и уплотняется. Солнце из красного становится коричневым. Горячий ветер носит и крутит песок. Трудно дышать.
– Разве кто с охотой идет воевать? – бормочет опухший. – Солдата тоже мать вскормила… Дома…
– Ты откуда?
– Из Лаоэрцзи.
– А ты?
– Из Чжоуцзядяня оба, – отвечает за них солдат с опухшим лицом.
– А раньше чем занимался?
– Землю пахал, – глухо говорит солдат, – всей семьей…
Молчание.
– Землю пахал, сукин сын! Зачем же занялся не своим делом? Кто велел тебе пойти в солдаты?
Солдат с опухшим лицом смотрит в глаза спрашивающему и осторожно вздыхает:
– С охотой никто не идет! Но разве откажешься, если жрать нечего!
Все молчат. Стоит такая тишина, что слышен шелест песка, срезаемого ветром. Горизонт мутнеет. Уже нельзя разобрать, где земля, где небо: все сожжено солнцем.