Немезида (пер. Ю.Соколов)
Шрифт:
Но, когда открытие Звезды-Соседки вынужденно и совершенно неожиданно для Эугении угодило под спуд – как только сумела она сдержаться? Естественные побуждения требовали иного: немедленно похвастаться перед мужем, обрадовать его тем, что она совершила важное открытие и имя ее не исчезнет со страниц учебников астрономии, пока живо человечество. Она могла бы рассказать ему все еще до разговора с Питтом. Могла просто попрыгать перед ним на одной ножке: «Угадай-ка! Угадай-ка! Ни за что не угадаешь!» Но она не сделала этого. Просто не сообразила, что Фишер может заинтересоваться. Может быть, он разговаривал
Поэтому она даже не обмолвилась ему о Немезиде. И разговоров об этом не было до того ужасного дня, когда рухнула их семейная жизнь.
Когда же она полностью перешла на сторону Питта?
Поначалу мысль о том, что существование Звезды-Соседки нужно держать в секрете, смущала Инсигну; она не хотела покидать Солнечную систему ради звезды, о которой не было известно почти ничего, кроме положения в пространстве. Она считала неэтичным и бесчестным создавать новую цивилизацию втайне от всего человечества.
Но этого требовала безопасность поселения, и Инсигна сдалась. Однако она намеревалась бороться с Питтом и при любой возможности противоречить ему. Аргументы свои она отточила настолько, что, на ее взгляд, они сделались абсолютно безукоризненными и неопровержимыми, но… ей пришлось оставить их при себе.
Питт всегда успевал перехватить инициативу.
Как-то раз он сказал ей:
– Эугения, вы наткнулись на Звезду-Соседку в известной мере случайно, и ничто не мешает вашим коллегам сделать то же самое.
– Едва ли… – начала она.
– Нет, Эугения, не будем полагаться на вероятность. Нам необходима уверенность. Вы сами последите, чтобы никто даже шагу не сделал в опасную сторону, к материалам, которые могут выдать положение Немезиды.
– Как же я смогу это сделать?
– Очень просто. Я беседовал с комиссаром, и вы теперь будете возглавлять все работы по исследованиям Дальнего Зонда.
– Но это значит, что я перескочила…
– Да. У вас повысилась ответственность, зарплата, общественный статус. Чем вы недовольны?
– Я не думаю возражать, – ответила Инсигна, ощущая тяжелые удары своего сердца,
– Уверен, что с обязанностями главного астронома вы справитесь самым лучшим образом, но главная ваша цель будет заключаться в том, чтобы все астрономические исследования производились с высочайшим качеством и максимальной эффективностью и при этом не имели бы никакого отношения к Немезиде.
– Но, Янус, разве можно утаить такое открытие?
– Я и не собираюсь этого делать. Сразу же, как только выйдем из Солнечной системы, все узнают, куда мы направляемся. Но до тех пор знать о Немезиде должны немногие – и чем позже они узнают о ней, тем лучше.
Повышение в должности, не без стыда отметила Инсигна, лишило ее желания возражать.
В другой раз Питт поинтересовался:
– А как у вас с мужем?
– В каком смысле? – немедленно перешла в оборону Инсигна.
– По-моему, он – землянин?
– Он родился на Земле, но стал гражданином Ротора. – Инсигна поджала губы.
– Понимаю. Значит, вы ничего не рассказывали ему о Немезиде?
– Совершенно ничего.
– А этот самый муж никогда не говорил вам, почему он оставил
– Нет. Да я и не спрашивала.
– Неужели вас это вовсе не интересует?
Поколебавшись, Инсигна призналась:
– Конечно же – иногда.
– Тогда, быть может, я смогу кое-что объяснить вам, – улыбнулся Питт.
Так он и сделал – постоянно, понемногу, не навязчиво, не оглушая, во время каждого разговора. Речи его вывели Инсигну из оболочки, в которой она замкнулась. В конце концов, если живешь на Роторе, приходится и воспринимать все по-роториански.
Но благодаря Питту, тому, что он рассказывал, тем фильмам, которые он советовал ей посмотреть, она наконец составила верное представление о Земле и миллиардах людей, ее населяющих, о вечном голоде и насилии, о наркотиках и умопомешательстве. И Земля стала казаться ей бездной, полной ужасов, от которой следовало бежать как можно дальше. Она больше не удивлялась, почему Крайл Фишер оставил планету – она думала, почему так мало землян последовали его примеру.
Правда, сами поселения были немногим лучше. Теперь она поняла, как замкнуты эти мирки, жители которых не имеют возможности свободно передвигаться в космосе. Каждое поселение боялось заразы, чуждой микрофлоры и фауны. Торговля медленно отмирала, а если где и велась, то в основном с помощью автоматических кораблей, перевозивших тщательно простерилизованные грузы.
Поселения ссорились и враждовали. Околомарсианские поселения были не лучше прочих. Только в поясе астероидов поселения пока еще беспрепятственно умножались, тем самым навлекая на себя растущую неприязнь всех обитавших ближе к Солнцу.
И Инсигна все чаще внутренне соглашалась с Питтом, она почувствовала желание бежать из этой нестерпимой нищеты – чтобы заложить основы новой цепи миров, где не будет места страданию. Новое начало, новые возможности.
А потом выяснилось, что она беременна, и энтузиазм немедленно начал улетучиваться. Одно дело – рисковать собой и мужем, другое – подвергать опасности собственное дитя.
Но Питт был невозмутим. Он поздравил ее:
– Ребенок родится здесь, у Солнца, и вам хватит времени привыкнуть к младенцу. К тому времени, как мы подготовимся к пути, ему исполнится годика полтора. А потом вы и саки поймете, какое это счастье, что не пришлось ждать дольше. Ваше дитя и знать не будет об участи загубленной родом людским планеты, об отчаянии, разделившем людей. Ребенок будет знать только свой новый мир – культурный, в котором все его обитатели будут понимать друг друга. Какой везучий ребенок, какой счастливый ребенок. Не то что мои сын и дочь – они уже выросли, и оба отмечены этой печатью.
И Эугения вновь воспрянула духом. И когда родилась Марлена, она уже начала опасаться всяких задержек, чтобы неудачники, заполонившие всю Солнечную систему, не смогли заразить девочку своей бестолковостью.
К тому времени она уже полностью разделяла взгляды Питта.
Ребенок, к большому облегчению Инсигны, словно приворожил Фишера. Она и не предполагала, что Крайл окажется таким хорошим отцом. Он буквально не давал на нее пылинке упасть и охотно взял на себя свою долю отцовских забот. Даже вдруг сделался жизнерадостным: