Нелюдь
Шрифт:
— Сегодня мне опять снился сон, — произнесла Юля. — Будто мы все вместе поехали на дачу к тебе, Феликс. Мама, папа и я. И я снова видела всех вас, как прежде. Мы ходили по траве, над нами были деревья, и все это я видела.
Юля помолчала и потом сказала:
— В этом году жаркое лето. Наверное, трава очень зеленая.
Мы с Людмилой молчали. Потом вдруг Юля откинулась на спинку кресла и сказала спокойно:
— Ты как-нибудь отвезешь меня на дачу, Феликс? Мне очень хочется понюхать траву и деревья. И потрогать стволы. Я помню,
— Конечно, мы поедем на дачу, — произнес я. — Буквально через несколько дней. Я заеду за тобой, и мы поедем. Если хочешь, мы возьмем и маму с папой, чтобы все было как в твоем сне.
— Как во сне не будет, — произнесла Юля. — Во сне я все видела.
Я боялся, что сейчас она опять попросит меня принести ей новую партию таблеток, но она промолчала.
— Давай, я еще тебе почитаю, — сказала Людмила. — А Феликс может посидеть рядом и тоже послушать. Хочешь?
В ее руках появилась толстая Библия, новенькая, в черном коленкоровом переплете.
— Хочу, — ответила Юля.
Библия была заложена закладкой, было видно, что ее читали уже и остановились на каком-то месте.
— Двадцать второй псалом, — провозгласила ровным голосом Людмила и начала читать. Когда она дошла до четвертого стиха и произнесла: «И если пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла», Юля прервала ее.
— Долина смертной тени, — сказала она вдруг. — Что это значит?
Наступила тишина. Мы с Людмилой молчали.
— Наверное, это именно то, что сейчас со мной, — сказала Юля. — Я жила-жила и вдруг оказалась в долине смертной тени. У меня ведь тень перед глазами… Да и глаз самих нету… Смертная тень… — Она зачарованно повторила это и умолкла подавленно, вжав голову в плечи.
— Да нет, — вмешался я. — Это же не о слепоте говорится. Тут так и сказано — смертная тень. Имеется в виду смерть человека. Ты же не умерла. Это не о тебе, — не такой уж я и знаток Библии, но должен же я был успокоить Юлю.
Людмила стала читать дальше, и мы молчали все это время. Потом в дверь раздался звонок. Это пришел домой обедать Геннадий.
Я вышел к нему и рассказал о предложении Скелета. И о том, что он требует оплаты своей засады по ночам. Геннадий подумал, потом тряхнул головой:
— Пусть дежурит. Я ему заплачу. Тем более, что, кажется, он оказался деловым парнем. Пусть дежурит. Хоть я и не особенно верю в то, что удастся что-нибудь вытрясти из этих негодяев. Убить их можно, в это я верю. А вот про деньги…
— Давайте надеяться, — сказал я. Геннадий подумал и кивнул.
— Давайте, — сказал он. Потом показал глазами в сторону комнаты и сказал: — А то моя-то Людмила уже совсем с ума сошла… В церковь ходит, грехи замаливает.
— Она считает, что то, что случилось
Геннадий тоскливо посмотрел в окно и опустил глаза.
— Что грехи? — пробормотал он. — Я родился таким… Что же я могу сделать? Вы думаете, что мне самому легко всю жизнь прожить не таким, как все? Вы думаете, мне легко и радостно было таиться всю жизнь и трястись от страха разоблачения? Но если у меня от рождения такие гормоны, то что же я могу поделать? Насколько мог, я всегда старался поступать хорошо. Я же порядочный человек. Детей не растлевал, мальчиков не совращал… А в остальном — разве это мой грех?
— Этого я не знаю, — сказал я. — Мне трудно судить… Может быть, Людмила имеет в виду только свои грехи, я не знаю…
— Грехи, — опять вздохнул Геннадий. — Ее грехи… А ей что оставалось делать в ее положении? Подумайте сами, вы же, можно сказать, почти член семьи и все прекрасно знаете. Зачем кривить душой и делать вид, что вы не знаете о том, в каком положении оказалась Людмила? Я бы сказал, что она вела себя достойно, как только было возможно в ее ситуации. Так что оставьте про грехи.
— Это не я говорю, — оправдывался я. — Это сама Людмила мне сказала.
— Я знаю, — ответил раздраженно Геннадий, не глядя на меня. — Просто у меня сердце разрывается, вот и все.
Прощаясь с Юлей, я сказал ей, что непременно на днях повезу ее на дачу. Она напоследок вновь взяла меня за руку и, как бы размышляя, спросила:
— Ты еще не завел себе другую девушку? Не завел еще? — Она отпустила мою руку и пробормотала: — Нет, еще не завел. Я бы сразу почувствовала… Но ты заведи, непременно. Если хочешь — я тебе разрешаю. И даже прошу. Мне так будет легче, если я буду знать, что у тебя есть другая женщина и мы с тобой просто друзья.
Я ехал обратно домой и понимал, что имел в виду Геннадий, сказав, что у него разрывается сердце. Оно разрывалось и у меня. Было жалко всех. Юлю, себя — ее жениха, бывшего жениха… Людмилу, которая терзает себя и пытается взвалить на себя всю вину за происшедшее. И Геннадия, который может сколько угодно говорить о том, что он не считает себя виноватым, но сердце у него разрывается…
И я понял тогда, что просто не могу сидеть сложа руки и ждать, когда Скелет найдет кого-то. Это ведь было и мое дело тоже. Моя месть. Мой вклад в историю жизни.
Больница располагалась в садике, за черной, давно некрашеной решеткой. Наверное, зимой тут очень безлюдно. Стоят голые деревья без листьев, все засыпано снегом и только одна дорожка к главному входу разгребается ленивым дворником.
А летом в садике было много людей. На лавочках сидели больные в смешных пижамах или в домашних тренировочных костюмах. Ходили по песчаным дорожкам врачи и санитарки в белых халатах и высоких колпаках, служители Гиппократа…