Нэк Меч

Пирс Энтони

Одноглазое чудовище еще несколько раз пронеслось взад и вперед, кидаясь на все движущееся перед ним, уминая в грязь тела, попадающиеся ему на дороге. Один из мертвых после этого полностью скрылся в вязкой грязи, снаружи остались торчать только его ноги. А безжалостный и голодный зверь все рычал и бесновался в темноте.

Враги исчезли. Пять бандитов было убито, оставшиеся в живых вне всяких сомнений ранены или испуганы до смерти. Победа осталась за Нэком и Нэкой. И грузовиком.

Грузовик остановился. Мотор стих, фара погасла. Нэк вылез из кузова

и бросился к кабине.

— Это ты, Нэк? — спросили изнутри.

Нэк заметил, как в мерцающем свете приборной доски блеснул ее кинжал.

— Это я.

Он забрался внутрь.

— О, Господи!

Нэка разревелась не хуже любой кочевой девчонки. Нэк обнял ее и притянул к себе, она обхватила его руками и спрятала лицо у него на груди.

— Я боялась, что они ткнут чем-нибудь острым в шины! — всхлипнула она.

— Нет, всем, что у них было острого, они тыкали в меня.

— Ох! — выдохнула Нэка и сквозь слезы рассмеялась.

Это было глупо, но Нэку тоже стало смешно.

На руке у нее был его браслет, он держал ее в своих объятиях, он был нужен ей, потому что она беззащитна… на этом пока все закончилось. Остальное могло подождать.

Глава пятая

На следующий день взошедшее солнце сразу же взялось за работу — принялось сушить деревья и землю. Нэк спел немного, притворившись, что поет своему мечу, тогда как на самом деле он пел для нее, и она знала это.

Любимую узнаю по походке,Любовь узнаю по ее словам,Одежду ее я люблю голубую,И знаю, что жить без нее не смогу я.

— Ты очень хорошо поешь, — сказала чуть-чуть раскрасневшаяся Нэка.

— Спасибо. Только вот о чем эта песня, я не знаю. Когда я пою о боях и сражениях, то понимаю, о чем идет речь. Но любовь — это слово мне непонятно.

— Откуда ты знаешь? — Голос Нэки дрогнул, было видно, что поговорить ей об этом ужасно хочется, но спрашивать не очень-то удобно.

Нэк посмотрел на свое голое запястье:

— Я никогда не отдавал его никому…

Нэка подняла руку с надетым на нее тяжелым золотым браслетом:

— Ты отдал его мне. И я взяла его у тебя. Может быть, это и есть любовь?

— Не знаю, — сердце Нэка забилось чаще.

— Я тоже не знаю, что такое любовь, Нэк, — призналась она. — Во мне ничего не изменилось — я по-прежнему та же, какой была раньше, — но мне кажется, что кожа под этим золотом горит, и оно тянет мою руку и влечет меня куда-то. Я не знаю, куда. Но я хочу узнать. И я хочу отдать тебе все, что у меня есть. Я попытаюсь сделать это. Вот только я боюсь, что у меня нечего больше отдавать — я стара, я ненормальная и мне страшно. Мне страшно, что у меня ничего не осталось.

— Ты очень красивая, теплая и храбрая. То, что ты там устроила с грузовиком…

— Это ужасно! Я ненавижу себя. Ненавижу убийства. Но я была вынуждена сделать

это. Я испугалась за тебя.

— Должно быть, это и есть любовь.

— Мне очень хотелось, чтобы это было так. И знаешь что, Нэк? Я могу ненавидеть тебя, но все равно ты мне будешь нужен. Если что-то с тобой случится, домой я не вернусь.

Это было подобно чуду: оказывается, он переживал за нее точно так же, как и она за него. Она решила ввязаться в бой, потому что боялась, что его могли ранить или убить, но при этом она не могла заставить себя прикоснуться к нему. Ей, видите ли, нужны были объяснения происходящего, чтобы оправдать то, что в оправдании не нуждалось. Кстати, и ему тоже.

— Покажи мне свою грудь, — попросил он.

— Что? — она не обиделась, она просто не поняла его.

— Помнишь — твой нож. Когда ты… ты убирала в ножны свой нож, ты…

— Я не понимаю тебя.

Но она все понимала.

— Покажи мне свою грудь.

Зардевшись как маков цвет, она медленно отвернула ткань саронга со своего плеча и обнажила правую грудь.

— Ей всего лишь девятнадцать, — сказал Нэк. — Она с ума меня сводит. Такая грудь… такая грудь не может быть старой или ненормальной, или бояться, что ей нечего дать. Ее можно только любить, и все.

Нэка посмотрела на себя:

— Слушаю тебя и чувствую себя распутной.

— Хочешь, я спою для твоей груди, — предложил он.

Нэка снова вспыхнула и ее грудь залилась румянцем тоже, но закрываться она не стала.

— Откуда ты знаешь столько песен?

— Из разных мест. Песни поют везде. Говорят, что многие из них были сочинены еще до Взрыва, но я этому не верю.

На самом деле, он не знал верить этому или нет, потому что многие из слов в песнях не имели никакого отношения к жизни кочевников и часто были ему непонятны.

— Все книги были напечатаны до Взрыва. Может быть, и песни тоже пришли оттуда.

Ее лицо начало понемногу приобретать свой нормальный цвет.

Нэк запел для ее груди:

Черна, черна, черна как смоль коса моей любимой,А ее губы розовей коралла.Пригожей нет ее и станом краше,Любить готов я даже землю, где она стояла.

Нэка опять покраснела до корней волос:

— Когда ты поешь вот так, кажется, что все это правда. Хорошо, что хоть волосы у меня не черные.

— Это хорошо? — Нэк был немного сбит с толку.

— Ох, нет. Мне очень хотелось бы, чтобы песня подходила ко мне во всем.

— А она подходит. Во всем, кроме цвета волос.

— Правда? — спросила она с надеждой.

— Да. Я уверен в этом, — ответил он и через секунду добавил: — Нэка.

Краснела она густо и с чувством.

— Я смущаюсь, когда ты называешь меня так. Нэка.

— Ты надела мой браслет.

— Я знаю. И теперь, пока он у меня, я твоя жена. Но ведь это не по-настоящему.