Негласная карьера
Шрифт:
– Поммеранец знает дело, – не раз повторял Беренд.
Например, Поммеренке дал толковые соображения по использованию новых технических средств для наблюдения за демонстрациями. Ему поручили разработать план; через две недели разработка была представлена и с одобрением принята полицей-президиумом.
– Новая телевизионная система обошлась в 1,7 миллиона марок, – говорил тогда на совещании Рюдигер Поммеренке. – Во всех узловых точках центральной части города установлены телекамеры для контроля за уличным движением. Полицей-президиум может вызвать на. свой
Рюдигер нервно затягивается сигаретой. Он вертит в руке сигаретницу из темной кожи, подарок жены – под цвет письменного прибора на столе.
Зачем он понадобился Штофферсу?
Как всегда, когда томит неопределенность, Рюдигер теряет уверенность в себе. Может, за последнее время были какие-то упущения в работе?
2
О своем отце Рюдигер Поммеренке знал мало. Знал, конечно, как его зовут, порою слышал намеком – не от отца, а от других – о некоторых чертах отцовского характера, в основном плохих. Собственно, и это бывало редко, ибо, по словам бабки, отец ничем особенно не отличался.
Строго говоря, отца вспоминали лишь тогда, когда хотели упрекнуть мать в ошибке, неверном выборе, который недаром обернулся в конце концов разводом. Рюди, как звали Рюдигера в детстве, жил у бабушки и дедушки. Его мать Эдит после развода опять пошла работать. При этом она воспользовалась возможностью пристроить сына у стариков – разумеется, ненадолго.
Это «ненадолго» весьма затянулось. Лишь в двадцать один год Рюди, которого к тому времени уже называли Рюдигером, зажил самостоятельно.
Для бабушки все было яснее ясного – она виноватила в разводе только шалопая-зятя. Она с самого начала возражала против этого брака. По ее мнению, Эдит заслуживала куда лучшей партии, в любом случае Поммеренке был ей не пара. Эдит познакомилась с ним в теннисном клубе служащих железной дороги. Эдит была там полноправным членом, так как ее отец с юности служил на железной дороге. Поммеренке же пробрался в клуб по знакомству. Точнее, какой-то приятель однажды просто привел его с собой, что вполне допускалось правилами клуба.
Рюди так и не сумел выведать у бабушки, чем же, собственно, отец понравился матери.
– Он затаскал Эдит по танцулькам, – говаривала бабушка, из чего Рюдигер заключил, что отец был, видимо, человеком предприимчивым.
Но, пожалуй, мать вышла за него замуж не только поэтому. Скорее всего ей хотелось вырваться из тесной родительской квартирки в поселке железнодорожников.
После развода воспитанием Рюди занялись старики, прежде всего бабушка, которая делала это по-своему.
– Рюди – золото, а не ребенок! Вы не представляете себе, до чего он талантлив и одарен. Замечательный мальчик.
Рюдигер быстро смекнул, как поддерживать такое мнение о себе. Он вел себя безукоризненно. Когда приходили гости, он спрашивал, как его учили: «Можно выйти из-за стола?», если другие еще ели. Словом, он старался быть самым что ни на есть благовоспитанным ребенком, то есть вести себя, говоря словами бабушки, «сообразно правилам приличия».
А то, что бабушка считала «неприличным», делалось так, чтобы она этого не замечала. Играя в песочнице, он любил исподтишка стукнуть другого ребенка лопаткой, и тут же сам пускался в рев:
– Он меня ударил!
Кто уж тут усомнится? Во всяком случае, не бабушка. Второй ее принцип гласил: «А что люди подумают?» Она пускала его в ход тогда, когда Рюди шалил или вообще обращал на себя внимание чем-либо нехорошим. Тут-то она и вспоминала про людей.
Со временем Рюди научился пользоваться и этим в ситуациях, которые сулили ему неприятности. Кое-какие вещи очень раздражали бабушку. Например, она сердилась, если он заигрывался и не слышал, когда она звала его за стол.
– Рю-ю-ди! – разносилось тогда по улицам железнодорожного поселка.
Бабушка стояла у распахнутого окна на втором этаже, а Рюди носился по двору, весь в пылу футбольного сражения – ведь счет был 7:4, а игра шла до десяти голов (после пяти – смена ворот), и оставалось забить еще три мяча.
В зависимости от ударения можно было судить о срочности зова. За троекратным «Рю-ю-ди!» обычно следовало «Рюди-и-и!» с протяжным и угрожающим «и-и». Если же и на этот крик белокурый внук не выскакивал из-за угла, то раздавался краткий и совсем уже серьезный клич:
– Рюди!
Но счет к этому времени уже 9:7, и пусть картошка совсем остынет, игру прекращать нельзя… Тогда по поселку разносилось страшное, зловещее имя:
– Рююдигер!
Тут уж никаких промедлений. Рюди, он же Рюдигер, мчался сломя голову по лестнице, не дожидаясь, пока бабушка сама выйдет во двор, а влетев в квартиру, задыхаясь, оправдывался;
– Прости, бабушка. Пришлось помочь господину Зильбершмидту. Он огораживал курятник и попросил, чтобы я подавал гвозди.
Это помогало.
– Наш мальчик, он такой безотказный.
Впрочем, так считала не только бабушка; соседи любили его. Рюди действительно охотно помогал, чтобы потом иметь отговорку.
Впоследствии уже не требовалась и полуправда. Бабушка сама была готова тешить себя любыми иллюзиями, чтобы иметь возможность гордиться внуком. Поначалу бабушка считала его одаренным, или, как она чаще говорила, смышленым мальчиком. Он хорошо читал, писал, считал, и с физкультурой у него было все в порядке. По поведению он всегда получал «отлично». После начальной школы Рюди прекрасно сдал вступительные экзамены в гимназию. А разве кто-нибудь мог в этом усомниться? Только не бабушка.