Нефритовый Грааль
Шрифт:
— Никто! — Натан пришел в отчаяние. Он уже чувствовал, как темнота рвется к нему, щекочет за пятки, разливается по сознанию.
— Похоже, ты сам веришь в то, что говоришь. Они обманули и тебя. Всегда есть тот, кто управляет…
И тут все закончилось. Он в последний раз глянул ей в лицо — губы ее приоткрылись от удивления; и образ ее растаял, раскололся; мальчика повлекло назад, за пределы света, разума, всего этого мира…
Натан проснулся дома, в собственной постели, обливаясь холодным потом;
— Скоро Грааль вернется домой, — сообщил Бартелми, — если точнее, в субботу. Подозреваю, что наш друг Джулиан Эпштейн вовсе не в восторге от этой идеи. Чашу повезут в опечатанном фургоне под охраной…
— Вооруженной? — восторженно спросил Натан. Они с Бартелми и Анни сидели в книжной лавке: взрослые на стульях, мальчик — примостившись на краю стола.
— Честно говоря, я не в курсе, — признался Бартелми. — Его везут в Торнхилл, где соберутся… м-м… главные участники спора: Ровена Торн, граф фон Гумбольдт и Алекс Бирнбаум. Ну и еще мы с Эриком.
— Мы тоже должны быть там, — сказал Натан. — Мы имеем к Граалю такое же отношение, как они.
— Несомненно. Только им об этом неизвестно, и я вовсе не намерен посвящать их во что бы то ни было, — резонно заметил Бартелми.
— Зачем это все фон Гумбольдту? — недоумевала Анни. — Что он надеется выиграть?
— Все не так просто, — пояснил Бартелми. — Подозреваю, Ровене удалось убедить его, что на таких условиях она сможет склонить Бирнбаума отозвать свое требование. Алекс с чрезвычайным почтением относится к историческому прошлому чаши, Удаче Торнов и всему прочему. Если он решит, что уступает чашу Ровене, то вполне может отказаться от претензий.
— Верно, — заметила Анни, — он впрямь способен так поступить.
— Ты общалась с ним больше нас. Как бы то ни было, фон Гумбольдт верит, что игра стоит свеч. Ровена позволила ему думать, что, как только Бирнбаум сойдет с дистанции, она согласится на продажу и последующий раздел выручки. Он во что бы то ни стало хочет избежать долгой, запутанной и дорогостоящей судебной тяжбы.
— Что вполне понятно, — согласилась Анни. — Но что задумала Ровена? Ведь она ни за что не согласилась бы продать чашу, разве нет? Быть не может, чтобы она всерьез планировала… О нет!
— Ограбление? — улыбнулся Бартелми. — Вряд ли. Полагаю, она лишь хочет, чтобы Эрик взглянул на чашу. Он произвел на миссис Торн большое впечатление. Как, впрочем, и на многих других. Не берусь судить, смогла ли она осознать, что Эрик действительно из иного мира, однако Ровена отнюдь не глупа и должна понимать, что он не сумасшедший. Она хочет, чтобы он увидел чашу — причем, что называется, на своем месте. Ровена выбрала не самый краткий путь, чтобы организовать эту встречу. Признаюсь, я и не ожидал, что она способна на столь изощренное коварство. Люди не перестают меня удивлять — и это обнадеживает.
— В вашем возрасте, — хитро улыбнулась Анни, — наверное, осталось не так много, чему удивляться.
— А вот тут ты как раз ошибаешься, —
— Но ведь гены, несомненно, предопределяют, каким станет человек, — вмешалась Анни.
— Гены ничего не предопределяют, — возразил Бартелми. — Можно позволить наследственности угнетать тебя — или жить с ней в согласии — или возвыситься над ней. Человек сам себя определяет. Разве гены могут превратить спустившуюся с дерева обезьяну в поэта? Я рассказывал вам о магии, о силах немногих Одаренных, однако истинная магия заключена в душе Человека.
— Иногда люди способны на ужасные поступки, — заметил Натан, вспоминая Ямы для бесконечного заточения.
— А иногда — на прекрасные. Две стороны одной медали. Тьма и свет живут в каждом из нас. Мы сами превращаем себя в тех, кто мы есть. Мы делаем выбор.
— А как насчет влияния среды? — поинтересовалась Анни.
Разговор повернул в психоаналитическое русло, и Натан погрузился в собственные мысли, сосредоточившиеся главным образом на задней двери в Торнхилл и преданном Гувере — сторожевом псе, который никогда не залает на друга…
Натан надеялся, что на неделе ему снова приснится сон о Кванжи Лей, — но он опять видел море в мире, где всю землю поглотил океан, а потом прекрасную страну, напоминающую детские мечты о Нарнии. Там были зеленые холмы, и поросшие мхом скалы, и ручьи, струящиеся и падающие маленькими водопадами. Леса здесь оказались даже прекраснее и словно бы «лесистее» окрестностей Торнхилла: вокруг простирались заросли шиповника и жимолости, в листве деревьев тут и там мелькали рыжие беличьи хвосты, слышалось пение неведомых птиц.
Спустилась ночь. Сквозь кружево ветвей светила громадная луна; беззвучно взмыла ввысь сова. Внезапно накатил страх — с ним крался лунный свет, и по подлеску пронеслась рябь. Они — озмоси — были здесь, и в этом чудесном уголке дикой природы. На Натане не было железа — а значит, защиты. Он бросился бежать словно сумасшедший, преследуемый кошмаром, пока наконец не споткнулся о древесный корень и не свалился вниз — и вниз — в черные глубины безмятежного сна.
Впоследствии, вспоминая сон, Натан гадал, не в том ли мире он отыскал Лесовичка — в давно забытом путешествии раннего детства. Мальчик уже давно не виделся со старым другом и потому однажды после обеда отправился в лес один, захватив в подарок упаковку «Смартиз». И они с Лесовичком сидели под деревьями, болтая о том о сем, хотя Натан не стал рассказывать лесному другу о сновидении. Мальчик сообщил, что скоро привезут Грааль, и поведал собственные планы на субботу. Он хотел, чтобы, когда настанет время, вблизи Торнхилла было как можно больше глаз.