Нефертити
Шрифт:
Я подумала о Нефертити, как она там сидит во дворце одна, в окружении притворных друзей и соглядатаев. Но я отказалась испытывать жалость к ней. «Постелила постель — пускай ложится».
Меня вызвали во дворец в конце эпифи. Из дворца прибыл гонец с письмом, запечатанным тяжелой печатью моего отца, и настойчиво сунул его мне.
— Госпожа, у царицы уже начались схватки.
Я вскрыла письмо и убедилась, что это правда. Нефертити рожала. Я сжала губы и свернула письмо, не
— Чего тебе надо?! — рявкнула я.
Юноша не дрогнул.
— Я хочу знать, идешь ли ты, госпожа. Царица звала тебя.
Она меня звала! Она меня звала, зная, что она рожает своего второго ребенка, а мой первый — мертв! Я сжала кулак, смяв папирус. Гонец смотрел на меня расширившимися глазами.
— Колесница ждет, — умоляюще произнес юноша.
Я присмотрелась к нему. Ему было лет двенадцать-тринадцать. Если он не сумеет привезти меня, это может стать концом его карьеры. Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, и в них была надежда.
— Подожди, — велела я ему. — Я соберу вещи.
На кухне торчала Ипу.
— У нее есть лекари. Тебе не обязательно идти.
— Я пойду.
— Но почему?
Бастет потерся шелковым тельцем об мою ногу, словно пытаясь успокоить меня.
— Потому, что это Нефертити, и если она умрет, я себе этого никогда не прощу.
Ипу прошла следом за мной в мою комнату. По пятам за ней шел Бастет.
— Хочешь, я поеду с тобой? — предложила она.
— Не надо. Я вернусь к вечеру.
Я взяла свой ящик с травами. Когда я уже собралась уходить, она сжала мою руку:
— Помни: ты идешь туда ради ребенка.
Я сглотнула подкатившую к горлу горечь.
— Который должен был быть моим.
— Она сказала, что ничего не могла поделать.
— Может быть, — отозвалась я. — А может быть, она просто сидела сложа руки и молчала, пока это делалось.
Гонец помог мне подняться в колесницу. Он щелкнул плетью, и гнедые лошади помчались по Царской дороге. На каждом перекрестке стояли изваяния моей сестры. Ее раскрашенные скульптуры воздевали руки над городом в пустыне, который построили они с мужем. Нефертити была наряжена в пышные одежды Исиды. А на воротах храмов, там, где надлежало находиться изображениям богов, были изображены их с Эхнатоном лица.
— Амон, прости им их заносчивость, — прошептала я.
Для родов был выстроен специальный павильон, как и в Мемфисе. Я узнала в нем руку Нефертити: окна от пола до потолка, стулья с мягкими сиденьями, вазы, в которых пышно разрослись растения — особенно много было лилий ее любимого сорта. В комнате было расставлено множество стульев для придворных дам, и почти все они были заняты.
— Госпожа Мутноджмет! — объявил вестник, и в зале мгновенно стало тихо: разговоры и смех прекратились.
—
Нефертити шикнула на своих дам, и дочери визиря, толпящиеся у ее постели, расступились. Глаза их сделались круглыми и завистливыми.
Я подошла к кровати. Нефертити была здорова и красива. Она полулежала на груде подушек, и по ней не видно было, чтобы она испытывала боль. У меня загорелись щеки.
— Я думала, у тебя схватки.
— Все лекари говорят, что они начнутся сегодня или завтра.
Лицо мое потемнело.
— Твой посланец сказал, что дело неотложное.
Нефертити повернулась к своим дамам, изучающим мои волосы, ногти, лицо.
— Оставьте нас! — велела она.
Они упорхнули, словно мотыльки, — девушки, которых я даже не знала. Я посмотрела им вслед.
— Да, дело неотложное. Ты мне нужна.
— У тебя десятки женщин, которые составляют тебе компанию. Зачем тебе нужна я?
— Да затем, что ты моя сестра! — отрезала Нефертити. — Нам полагается быть рядом. Заботиться друг о друге.
Я недобро рассмеялась.
— Я не отнимала у тебя дитя! — воскликнула Нефертити.
— Но ты знаешь, кто это сделал.
Нефертити промолчала.
— Ты знаешь, кто меня отравил. Ты знаешь, кто перепугался, что я рожу ребенка, сына военачальника…
Нефертити заткнула уши.
— Я не хочу больше этого слышать!
Я молча смотрела на нее.
— Мутни! — взмолилась она и уставилась на меня печальными глазами, темными и большими, словно озера, воображая, будто может при помощи своего очарования заполучить все, чего пожелает. — Будь со мной, когда я буду рожать!
— Зачем? Ты выглядишь достаточно счастливой.
— А что мне, ходить, показывая всем видом, как я боюсь умереть, чтобы Эхнатон перепугался и не дал мне других детей? Чтобы придворные дамы побежали к Панахеси и сообщили ему, что царица Египта ослабела? Чтобы Кийя возвысилась, пользуясь моей слабостью? Что еще мне остается, кроме как выглядеть счастливой?
Я поразилась: надо же, Нефертити способна думать о подобных вещах даже накануне родов!
— Останься со мной, Мутни. Ты единственная, кому я могу доверять. Ты способна проверить, что мне дают повитухи.
Я уставилась на нее:
— Ты что, думаешь, что они тебя отравят?
Нефертити посмотрела на меня с утомленным видом.
— Если тебя отравят, лекари это обнаружат, — заметила я.
— После моей смерти! Какой с этого будет толк?
— Панахеси рискнет собственной жизнью, если затеет такое.
— И кто это сможет доказать? Как по-твоему, кому поверит Эхнатон? Что-то лепечущей повитухе или верховному жрецу Атона? А ведь есть еще жрецы Амона, — со страхом произнесла Нефертити, — которые охотно отдадут жизнь, лишь бы убедиться, что Эхнатон никогда не произведет на свет наследника.