Нечаев вернулся
Шрифт:
Путешествие удалось на славу, настоящий пир для души и тела. Они быстро стакнулись, словно жулики на ярмарке. Иначе не скажешь.
— Чего же тут стесняться, так и говорите! — отозвалась Сонсолес.
Он взглянул на дочь Луиса Сапаты, чинно сидевшую четверть века спустя в баре у Пон-Рояля. Как сделать для нее понятным их тогдашнее счастье? Луис был неподражаемо естествен. Жаден до всего, совершенно безжалостен, но простодушно открыт для любых впечатлений. Исполнен жизненной силы, нередко жестокой, но подчас способной на подлинное благородство.
Они великолепно поладили с первого же вечера в Сан-Себастьяне.
Сапата хорошо знал город, он повел
30
Блюдо из картофеля ( исп.).
Марру во всех подробностях поведал Сонсолес о том, что тогда услышал и увидел, стараясь ничего не упустить.
Весеннее солнце над высоким кастильским плато. То, как Луис смотрел на «Менины» в Прадо. Красота молодой сестры Луиса Ньевес, которая им тогда помогала (он не упомянул о ночи с Ньевес — последней ночи перед разлукой). Поиски того типа из ОАС, сменившего явочную квартиру. Он скрывался ото всех в труднодоступном месте: в частных владениях в северных кварталах Мадрида, неподалеку от Эскориала.
Именно так. Со всеми подробностями.
Но о том, как они выполнили задание, он не обмолвился ни словом. Не рассказал, как проникли в парк у того дома и пристрелили бывшего офицера, сделавшегося предателем.
— Ну а потом? — спросила Сонсолес.
Как она была похожа на Ньевес. Имена обеих девушек тоже подходили друг другу. «Снег и солнце», — мелькнуло у него в мозгу, слегка затуманенном алкоголем. Полночное солнце, Снежная тень. Имена так созвучны, что сами собой рождаются образы. Снега, солнца… и, конечно, женщины, вечной женственности.
Ньевес, белоснежка по имени, имела смуглую, прокаленную солнцем кожу. Сонсолес с именем, впитавшим солнечный жар, блистала кожей снежной белизны. Он подумал о дымчато-серых чулках, контрастно оттеняющих белизну ноги.
Ну-ну, хватит. Он уже поплыл.
Марру тряхнул головой и беспричинно заулыбался. Его собеседница, однако, была настойчива:
— Вы не доскажете, чем все кончилось?
Прямые кроваво-рыжие лучи солнца на горных плато, голубые солнечные круги в горах Гвадаррамы, мягкие сероватые отблески на платьях Веласкесовых инфант, погасший свет голосов мадридских уличных слепцов, выпевающих номера лотереи, мутные зори на затуманенных небесах над Страной Басков!
— Чем кончилось?
У него вырвался сухой, если не сказать жестокий смешок. И он рассказал:
— После операции в Эскориале мы было решили остаться на несколько дней в Мадриде. Ведь по логике вещей искать нас должны были бы на границе или на дорогах, ведущих во Францию. Ну мы и решили не трогаться с места. Только поменяли гостиницу и вели жизнь простых добрых французских туристов. Луис
Он снова рассмеялся и выцедил вторую порцию виски.
— Нашу машину засекли, паспорта ни на что не могли сгодиться, так что в принципе, куда ни кинь, нам каюк. Тут-то Луис взял дело в свои руки. Устроил сумасшедшую скачку, благо друзья помогли и весь семейный клан…
Он сделал движение, будто хотел коснуться ее руки.
— Вы действительно очень похожи на Ньевес… Хотя вид у нее не горожанки, а селянки, если вам понятно, что я имею в виду! Она нам очень помогла… Иногда и теперь я просыпаюсь в холодном поту, когда мне снятся те дни. Или от собственного хохота. Во всяком случае, через десять дней мы уже гуляли по Парижу, целые и невредимые. И даже позволили себе по пути обчистить банк в Жероне, так как были на полной мели!
Сонсолес громко рассмеялась.
Она теперь расслабилась совершенно. В мечтах она уже моталась по свету, пьяная от счастья, с тем полоумным тридцатилетним бродягой Луисом Сапатой, который впоследствии сделался ее отцом. Марру меж тем продолжал:
— В Париже не могли прийти в себя от удивления. Здесь нас уже похоронили и надеялись, что молодчики из Гражданской гвардии добросовестно продырявили нас у какой-нибудь придорожной канавы. Но мы возвратились, подозревая, что кое у кого рыльце в пушку. С обоюдного согласия решили не обострять отношения. Мы — молчок о наших подозрениях, сделали вид, что номер был прост и удался на славу. А Луис получил досрочное освобождение.
Она не сводила с него глаз.
— Вам бы следовало записать эту историю, господин Марру. Вышел бы сценарий для гениального фильма!
— Я уже подумывал об этом, — признался он. — Но я — никудышный рассказчик!
Сонсолес покачала головой.
— Ваш первый вечер в Сан-Себастьяне. Мой отец перед картиной Веласкеса… Вы все это очень здорово описали!
Она внезапно сорвала с носа очки, придававшие ей вид школьницы-отличницы. И вдобавок менявшие выражение лица. Глаза у нее блестели.
Неужели он действительно хорошо рассказал? Он далеко не был в этом уверен.
Он-то знал: для того чтобы правдиво передать какую-нибудь историю, следует все выдумать от начала до конца, ибо реальные действующие лица этой истории, даже ее главные персонажи, повествуют обо всем хуже, чем сторонний наблюдатель. Истина сия относится к числу общеизвестных банальностей, особенно когда речь идет о делах литературных. Всякому понятно, что герой романа знает о своей судьбе меньше, нежели автор. Элементарно, дорогой Постав! Да, именно Флобер выразил самоочевидность подобного умозаключения, приперчив почти женоненавистнической грубостью: «Эмма Бовари — это я!» Однако подобное замечание не теряет истинности, когда соотносится с перипетиями большой человеческой Истории. С той только разницей, что в ней нет иного сочинителя, кроме Господа Бога. Во всяком случае, последний выступает в роли Верховного Повествователя.