Нечаев вернулся
Шрифт:
— Самым непреклонным был Мишель Лорансон. Это он убедил нас не убивать Мирабо… Через несколько недель его арестовало гестапо в квартире на улице Бленвиль… И выдал его Мирабо…
Молчание сгущалось вокруг них, становилось почти осязаемым, душным.
— И вот через тридцать лет, — продолжал Марру, будто с усилием выталкивая из гортани каждое слово, — что вы сделали с его сыном, Даниелем Лорансоном?
Эли стоял бледный как полотно.
Он знал, что этот вопрос неминуемо будет задан, едва услышал имя своего странного гостя. Понимал, что за этим, в сущности, он
Но тут дверь неожиданно распахнулась. В комнату стремительно вошла мать Эли, Карола Блюмштейн, возбужденная, наэлектризованная. Молодая сиделка безуспешно пыталась ее удержать.
«…и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и источники вод. Имя сей звезде „полынь“; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли…»
Почему вдруг Карола Блюмштейн начала цитировать Апокалипсис?
Марру уже не мог восстановить ход их сумбурного разговора. Теперь он сидел и покорно слушал про то, как вострубил третий ангел.
Эли хмуро молчал в углу. Он почти ни слова не сказал с тех пор, как его мать вихрем ворвалась в комнату.
Марру ни разу прежде не встречался с Каролой. Двенадцать лет назад, когда он пытался в одиночку расследовать исчезновение Даниеля, он, разумеется, узнал о ее существовании. Он завел тогда целую картотеку, где и на Каролу имелась карточка. С тех пор он помнил, что мать Эли была в Освенциме.
Слушая сейчас, как она декламирует Апокалипсис, он испытывал острое волнение. Потому что не мог не узнать это выражение глаз. Устремленный в одну точку взгляд бывших узников, отрешенный, пустой, помраченный дымом крематорских труб в скорбной долине Бжезинки. Взгляд Мишеля Лорансона на нарах 56-го блока в Бухенвальде. Взгляд молодого заключенного у ворот лагеря — он был испанец, на груди у него в красном матерчатом треугольнике была выведена тушью буква «S», — Марру встретил его возле здания Politische Abteilung далекой весной 1945 года. «Здесь больше никогда не будет пахнуть паленым мясом», — сказал испанец и засмеялся безумным смехом.
Заполучив в лице Марру нового собеседника, Карола наслаждалась возможностью поговорить о том, чем была одержима в последнее время, — о катастрофе в Чернобыле.
— Вы знаете, где находится этот Чернобыль? На Украине, так? А вы заметили, что в двадцатом веке оттуда идут все наши несчастья? Преследования евреев, погромы, резня…
Марру кивал и внимательно слушал. Во всяком случае, делал вид.
— Ай-ай-ай! — причитала она. — А вы знаете, что значит слово «Чернобыль»?
Нет, он не знал. Сожалел, что не знает.
— Это значит «черная трава» или «горькая трава»… Иначе говоря, «полынь»…
Она смотрела на Марру в надежде, что этого будет достаточно и он сразу поймет весь глубокий смысл этого названия. Но Марру явно не понимал.
— «Имя сей звезде „полынь“…» — многозначительно произнесла Карола. — Вы помните, что сказано о звезде «полынь»?
Нет, Марру не помнил. И даже не догадывался, что она имеет в виду.
Как что? Библию, разумеется. Откровение Иоанна Богослова.
Вот тут-то она
Марру слушал, потрясенный этим звенящим, срывающимся голосом, который вдруг зазвучал с пророческой торжественностью:
— «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде „полынь“; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».
Она победоносно смотрела на Марру.
— Яснее некуда, правда? Чернобыль — это звезда «полынь»… Взорвался реактор на атомной станции, она вспыхнула как факел, и вся вода вокруг оказалась заражена… Но самое страшное еще впереди… Чернобыль возвещает нам войну, которая принесет гибель Израилю… Чернобыльская катастрофа — это знак, понимаете? Ведь атомных электростанций на свете тысячи! Катастрофа может произойти на каждой из них в любую минуту. Но первый взрыв неспроста случился именно в Чернобыле… На этой самой Украине, где евреев преследовали при всех режимах… Я объясняла это Эли. Но он не слушает… Говорит, что это можно толковать как угодно… Предложил мне сходить к раввину. Но я никогда в жизни не ходила к раввину, я слушаю Бога в своем сердце — с тех пор как он снова обрел голос в моем сердце…
Карола возбуждалась все больше и больше. Она стискивала руки и заламывала их, словно в мольбе. Медсестра, которая все это время сидела в сторонке, наконец вмешалась, спокойно, но твердо. И, обняв Каролу за плечи, повела ее к двери.
Голос Каролы почти срывался на тревожный крик. Может быть, евреи навлекли на себя гнев Божий, создав свое государство, и огненная звезда Чернобыля возвещает небесную кару?
— Может быть, мы обречены на изгнание, — кричала она, — обречены на веки веков? Может быть, изгнание — наше единственное отечество, и мы не имеем права на свою землю? Может быть, Богу угодна диаспора, и родина утрачена навеки?
Наконец дверь за ними захлопнулась. Зильберберг снова остался наедине с Марру.
— Я попрошу вас поехать со мной в комиссариат, — сказал Марру. — Там запишут ваши показания…
Эли пожал плечами.
— Уверяю вас, что я не убивал Сапату!
— Я знаю, — спокойно сказал Марру. — Его убили две девушки… Но вы были на месте преступления… Полагаю, Сапата назначил вам встречу. О чем он хотел с вами поговорить?
Эли вдруг надоело запираться, захотелось расслабиться, сказать правду.
— Я даже не знаю… Он не успел мне ничего объяснить… Во всяком случае, в одном он ошибся. Он сказал, что меня нет в списке приговоренных… А через десять минут после этого в меня стреляли на Монпарнасском кладбище…
Марру замер от удивления.
— Вам есть что мне рассказать, Зильберберг!
В этот момент в дверь позвонили.
Одним прыжком Марру подскочил к окну и чуть-чуть отодвинул занавеску. На крыльце стояла молодая женщина, очень красивая. Ему показалось, что он ее уже где-то видел.